Юрий Нагибин – Павлик (страница 2)

Открытый, доверчивый, покладистый, всегда готовый сделать то, что от него требуют, Павлик, если сталкивался с чем-либо дурным и трудным, душевно не задерживался на этом.

С веселой охотой выполнял он пионерские, а позднее и комсомольские поручения. С упоением писал плакаты, клеймящие прогульщиков, суеверов, бузотеров, и уж непременно — папу Римского и Чемберлена; сколачивал ящики для рационализаторских предложений работников Почтамта, который шефствовал над их школой; оформлял мопровскую стенгазету. Его детство пришлось на пору первой пятилетки, когда бурно растущая промышленность страны нуждалась в металле и самых различных материалах. Павлик и его друзья неутомимо собирали металлолом и пустые бутылки, бумажный утиль и старое тряпье. После уроков он вихрем носился с подписным листом по лестницам дома, облагая жильцов денежной данью на постройку торпедного катера, дирижабля или глиссера. Мать радовалась столь ярко выраженному общественному, началу в характере сына и сквозь пальцы смотрела на то, что к металлолому он причислял иной раз вполне еще годную железную кровать, хранившуюся на чердаке, исправную кастрюлю или чугунок. Она неизменно открывала своим скромным взносом подписку на очередное «мероприятие» и со смехом спрашивала сына, когда же промчит ее наконец по земле, по воде или по воздуху один из тех загадочных аппаратов, в которые она вкладывает средства…

Война в Испании грозной тревогой вторглась в безмятежный мир отроческих представлений Павлика. Подобно другим своим сверстникам, он грезил о полях Астурии, о Гвадалахаре и Овьедо. В их комнате появилась огромная, во всю стену, карта Испании, утыканная красными и черными флажками. «Наши взяли Уэску!» — ликующим тоном объявлял Павлик и передвигал красный флажок. «Горняки подходят к центру Овьедо!..» Он завел себе зеленую с красным кантом республиканскую пилотку и зычным возгласом «Но пасаран!» заменил обычное приветствие. Но когда черные флажки стали овладевать всем пространством карты и под угрозой оказался Мадрид, мрачная задумчивость овладела Павликом. Однажды мать случайно услышала его разговор с одним школьным другом. Они всерьез обсуждали возможность бегства в Испанию, чтобы вступить в Интернациональную бригаду. Подивившись наивности этих шестнадцатилетних юношей, мать сказала Павлику, когда они остались одни:

— Мне понятно, что ты и твои сверстники так близко к сердцу принимаете события в Испании. Но это еще не ваша война с фашизмом, Павлик. — И с грустью добавила: — Ваша война еще впереди…

Павлик ничего не ответил, только опустил голову.

В десятом классе Павлик вдруг начал писать рассказы. Его влекло к героической теме: испанские патриоты, бойцы Интернациональной бригады, танкисты, летчики, разведчики и, конечно же, пограничники с собаками были его излюбленными героями. В рассказах, при всей их надуманности — Павлик совсем не знал изображаемой им действительности, — был талант, мать чувствовала это с той безошибочностью, какую проявляла во всем, что касалось сына. Сквозь муть бессильных, книжных слов у него прорывалась вдруг какая-то свежо и остро подмеченная подробность пейзажа, человеческого поведения, чувства; эти смелые, живые, никем до него не увиденные детали обнаруживали глаз художника. «Откуда это у него?» — спрашивала себя мать. Сама она была человеком способным, но не талантливым. «Ломовая лошадь, рабочая скотина», — любила она называть себя. Уж не сказалась ли тут неведомая ей сторона личности того, погибшего? Ей делалось вдвойне горько. Разве справедливо, чтобы лучшим и самым драгоценным он был обязан не ей, а темной игре неведомых сил, нежданному наследству, вдруг открывшемуся через годы?

Конечно, она мечтала о большой судьбе для сына, но ей хотелось, чтобы он шел к этой большой судьбе путем прямым и ясным. Пусть бы он стал настоящим человеком своего времени: инженером или ученым в точных науках, глубоко знающим, серьезным, крупным специалистом, какие нужны стране. Но с этой мечтой ей пришлось расстаться. Слишком отчетливо преобладали в сыне иные начала.

Мать уже готова была примириться с тем, чтобы Павлик стал ученым-географом, историком, даже лингвистом, лишь бы отвратить его от литературы. «Чтобы стать писателем, — говорила она сыну, — надо прежде всего узнать жизнь». Она приготовилась к серьезной борьбе, но все свелось к одному разговору в тот вечер, когда он принес аттестат об окончании школы. Аттестат был с золотой каемкой, это давало право поступления без экзаменов в любой вуз. Да, он согласен: на писателя не учатся, надо иметь какую-то основательную профессию; сперва следует узнать жизнь, а уж потом думать всерьез о литературе; история, археология всегда привлекали его, что ж, он охотно подаст свои бумаги на исторический факультет…

У матери ни на секунду не мелькнула мысль, что быть может, надо было предоставить ему самому выбор дороги. Пусть идет туда, куда его тянет, пусть даже потерпит неудачу, расшибется в кровь, ведь только так мужает человек…

На втором курсе Павлик влюбился и поспешил ввести девушку в дом. Мать была против раннего брака, к тому же Катя не понравилась ей. Девушка была немного полновата, она показалась ей безобразно толстой; девушка была года на два старше Павлика, она показалась ей старой; девушка чуть приметно и довольно мило косила одним глазом, что придавало ее улыбке слегка загадочное, лукавое выражение, — она показалась ей косой, хитрой, себе на уме; прохладную сдержанность она сочла душевным холодом, молчаливость — скрытностью, а все вместе — гибелью для Павлика. И мать снова приготовилась к борьбе.

Когда твою подругу упорно называют «косенькой Джокондой», невольно начинаешь видеть на милом тебе лице один только утомительно косящий глаз. А с утратой первого, властного очарования теряется какая-то девственность отношения, уже хочешь знать, как относятся к твоей подруге другие. И Павлик спросил мать, что она думает о Кате.

«Знаешь, Павлик, я никогда бы не позволила себе вмешиваться в твою личную жизнь, — говоря так, мать всерьез верила этому, — по твоя косенькая Джоконда мне крайне не по душе. Худшей жены я не могла бы тебе пожелать». Он пытался возражать. «Оставь! — оборвала она резко. — Разве ты сам не видишь, что смешон рядом с ней? Она куда искушеннее, зрелее и, прости, опытнее тебя. — И с жесткой проницательностью: — У нее, верно, кто-то был до тебя?» — «Она должна была выйти замуж за одного человека, много старше ее…» — «Ну, конечно! А потом он или она не захотели разрушать семью — все это давно известно. Я не ханжа, но каждой матери хочется на первый раз для своего сына менее искушенной подруги…»

После этого разговора Павлик не перестал видеться с Катей, но мать каким-то внутренним чутьем поняла, что опасность миновала. И снова легкая ее победа доставила ей и радость, и словно бы разочарование.

Как то нередко бывает, с особой отчетливостью сын открылся ей не в большом, а в малом. Однажды они возвращались со встречи Нового года. Шли под руку, оба высокие, стройные, легкие, похожие не на мать с сыном, а на юную чету. Так и показалось, должно быть, трем подвыпившим молодым людям, которые увязались за ними. Молодые люди отпускали плоские шутки, предлагали ей бросить своего кавалера и присоединиться к их веселой компании. Уверенная, что сын сумеет за нее постоять, она не обращала внимания на их выходки. Но молодые люди наглели все больше. Один из них попытался взять ее под руку. «Павлик, ты позволяешь?!» — воскликнула мать, оскорбленная не столько жестом хулигана, сколько непонятной безучастностью сына. «Товарищи, — сказал Павлик, — я попросил бы оставить нас в покое». Было что-то такое неубедительное в его тоне, что молодые люди расхохотались и принялись издеваться. «Да он трус, что ли?» — подумала мать с отчаянием и, разом забыв, что она пожилая женщина, что это ее сын, закричала молодо и гневно: «Дай им как следует! Что ты смотришь, размазня! Дай им в морду!» Павлик с удивлением взглянул на мать, словно еще сомневался, правильно ли он ее понял, затем осторожно вынул руку из-под ее локтя и нанес три удара, по удару на каждого противника, — больше не потребовалось.

Этот случаи открыл матери глаза: сын не умел плавать. Вернее, он умел плавать, лишь держась за веревку, другой конец которой сжимала чья-либо властная рука. Он привык, чтобы за него решали другие. Все давалось ему слишком легко и просто, слишком гладок и безоблачен его жизненный путь. Все давалось ему без борьбы, без соленого пота, без трудного усилия, вырабатывающего в человеке твердость и волю. Это не только ее вина. Школьное воспитание было в ту пору начисто оторвано от трудовой практики, от живой жизни, и мать не раз с удивлением прислушивалась к разговорам и спорам Павлика и его школьных друзей: они так и сыпали цитатами, с завидной легкостью обсуждая сложные теоретические вопросы, и вместе с тем эти школяры не знали, как растет хлеб, не могли отличить сталь от железа, путались в простейших житейских обстоятельствах. Они спорили о теории относительности, а не умели сменить перегоревшие в квартире пробки. Ничего не изменил в этом и гуманитарный вуз, куда поступил Павлик…