Юрий Мори – Обычное зло (страница 56)
Жаркое солнце, стоящее почти в зените над городом, грело мостовую под ногами, стены домов и особенно крыши. Хорошо, что лезть туда необходимости не было: кем бы ни было нечто, выбравшееся из портрета, наверх его не понесет.
Будем искать внизу.
Вчерашняя суета прошла мимо звездочета: вечером он спал, а ночью, почти до рассвета, изучал в трубу созвездие Крокозябра. Совсем новое, сиявшее на небе всего третий день. Возможно, оно останется навсегда, но есть вариант, что исчезнет так же внезапно, как и появилось.
И в самом городе, и над ним бывало всякое.
Непонятную ржавую штуковину Крамер и Альба нашли возле реки, где горожане любили смотреть на закаты. Пляж не пляж, но нечто вроде того: песчаный берег с вытянувшейся почти до середины Штайн-флюсс отмелью. Сейчас на уютных скамейках никого не было – жара ведь, от которой не спасали редкие зонтики. Каменный мост правее чуть плыл в мареве раскаленного уже с утра воздуха.
– Гм, – сказал Крамер, обходя по кругу лежащую на песке гусеницу шагов семь в длину. В обхвате она была толще самой большой винной бочки, а это, доложу я вам, немало. Невысокий звездочет едва доставал верхним краем чалмы до верха гигантского нечто. – Кто ж ты есть?!
С головы свесился стебель, толстый отросток с совершенно нечеловеческим глазом на конце: выпуклым, без ресниц, с нервно сжавшимся в вертикальную полоску зрачком.
Змея не змея, но явный родственник.
Глаз тщательно осмотрел Крамера, лишь на секунду отвлекшись на мальчишку. Потом внутри гусеницы что-то заскрежетало, прозвенело, и на морде, к которой как раз подходил звездочет, с хрустом открылась щель пасти – зубастой, источавшей внутренний жар. Альба от испуга отскочил назад, да там и предпочел остаться.
– Меня зовут Логика, – сообщило чудовище. На звонких звуках оно похрустывало, на шипящих – пришепетывало, но в целом разобрать слова было несложно. – Железная Логика, колдун. Я пришла навести порядок.
– У нас и так довольно тихо, – осторожно сообщил Крамер. От глаза и пасти ему было не по себе, особым мужеством он никогда не блистал. – Зачем нам какой-то порядок?
– Логично, – выдохнула Логика. – Но не очень. Вы погрязли в колдовстве и насилии над законами природы. Не верите в теорию Дарвина и полеты в космос, замшели в заблуждениях. Поэтому пришла я.
– Но нам и так неплохо… – еще осторожнее ответил звездочет. – Шла бы ты отсюда.
– Не могу. Теперь, когда я изучила глубину, да что там – пропасть вашего падения в бездну волшебства, я не могу. Начнем с тебя, старик. Небольшая перековка сознания, лишение ненужных качеств и умений – и ты станешь настоящим логичным человеком. Оплотом и опорой научного бытия.
Крамер поежился. Несмотря на солнечное тепло и какой–то неживой, искусственный жар, шедший от Логики, его знобило. Все, что он умел, хотели отнять. Все, чем испокон веков жил город, кем-то чужим решено было сделать ненужным. Это вам не пустынные воины: саблями и громовым рыком бургомистра не справиться.
– Начнем с начала, уважаемая Логика…
Гусеница кивнула отростком с глазом. С начала – это логично, какие тут возражения? Не с конца же начали.
– …так вот. Мы – волшебный город, населенный людьми с некоторыми… гм, умениями. Так продолжается тысячи лет. И у нас нет причин что-то менять. Логично?
Альба приплясывал за его спиной, но не от веселья или испуга: раскаленный песок жег пятки. Интересно-то интересно, но так и изжариться недолго.
Крамер махнул рукой в его сторону, и мальчишка оказался обут в невысокие ботинки, хоть и не по сезону. Зато ступни не задымятся.
– Это неправильно! Нелогично! Перестаньте! – заорала гусеница и со звоном начала крутиться на месте, едва не придавив Крамера. Ему пришлось отойти чуть дальше. Зато озноб прошел, как и не было.
– Вы знаете, уважаемая Логика, – дождавшись пока та успокоится, сказал звездочет. – А я не перестану… Зачем мне, нам всем ваше вмешательство? Как жили – так и будем. А вы больше не приходите, не надо.
– Психи. Колдуны и психи! Почему ты сопротивляешься, старик? Ты против логики?!
– Отнюдь! – громко и торжественно заявил звездочет, от голоса которого Альба едва не упал, по совершенно спокойной реке вдруг пробежала рябь, а песок под гусеницей зашевелился как живой. – Я сам ей иногда балуюсь, но живу по-своему. Как и все мы здесь! Нам просто не нужна чужая Железная Логика. За ней скоро последует Мертвая Тишина, а там и Вечный Покой на подходе. Нет уж!
С каждым его словом волны нарастали, песок проваливался под железной тушей, а когда он закончил никакой гусеницы уже не было – в дымящуюся, источавшую жар воронку с ревом и шипением хлынула вода, подняв огромное облако пара. Альба как зачарованный смотрел на все, так и не сказав ни слова. Он отыграется позже, вечером, когда они всей компанией будут провожать солнце, сидя на шпиле ратуши подобно грозди больших некрасивых птиц. И Валиора засмеется, не поверив, но подаренные звездочетом ботинки важно произнесут в закатной тишине:
– Все так и было!
А пока Крамер шел обратно на площадь, чтобы успокоить горожан и бургомистра: опасность миновала. Пора было взять несколько пирожков с лепестками фиалки у Томаса и бокал лимонада тетушки Бромелии, сесть у фонтана и с аппетитом позавтракать, размышляя: почему именно кот? Почему в берете? Важен ли мольберт или в следующий раз все будет совсем-совсем иначе.
Конечно, он, Крамер, мог бы наколдовать по дороге и пирожки, и напиток сам, лишив своих старых друзей удовольствия угостить его, но к чему?
Это было бы… нелогично.
Побег
Замок щелкнул как затвор. Чужая теперь дверь, нечего под ней стоять. Ни к чему.
Дальше медленный спуск по лестнице – лифту в этот день Сергей доверять не стал. Застрянешь еще, потом пару часов ожидания в вертикальном гробу. А потом будут люди, заботливые и бестолковые: «Ключ забыли? Не ваш день, Сергей Сергеевич. И телефон?! Охо-хо, склероз…»
Да ничего он не забыл. Все, кроме паспорта и пары тысяч, оставшихся от пенсии, там так и лежит на тумбочке в прихожей. Достоверность – вот главное. Хорошо исполненная случайность.
На перила пришлось опираться всерьез: сердце. Усталость. Струйка пота по лбу. Ощущение, что ты давно умер, просто забыл сказать организму. Вот он и дышит по привычке, обрастает щетиной по утрам, болит зубами и испражняется.
Делает вид, что живет, а на самом деле…
Седьмой этаж. Пятый. Первый. Сергей Сергеевич открыл дверь запасной лестницы. Медленно – он все делал теперь медленно, даже говорил – спустился по трем ступенькам во двор и вздохнул.
Лето. Скуповатое в их краях на солнце, жадное до редкой жары, но все-таки лето. Когда–то он любил это начало июня: впереди каникулы. Потом – скоро отпуск. Когда родилась дочка, стало любимым временем года навсегда. Ее восемнадцать было позавчера, но сам он готовился заранее. Почти за год, когда решил отпустить бороду и перестать просить жену подстричь его: на парикмахерские уже давно было жалко денег, да и ходить туда-обратно…
Это тяжело. Несмотря на горсть таблеток, утешительные слова врачей и помощь – то же жены, то дочери – когда кто-нибудь из них не занят.
За этот почти год он оброс смешной бородой, где темные и рыжие вперемешку волосы были прошиты строчками седины. Мучался, но не сбривал. Это – как и патлы вокруг постоянно опухшего от сердечной хвори лица – было частью Плана. Он так и говорил сам себе – План. Непременно с большой буквы.
Раньше он любил строить другие планы – мелкие, без больших букв, но подробные. Купить, поменять, построить, съездить. Строки глаголов с непременной нумерацией слева, как же иначе. И с удовольствием вычеркивать оставшееся в прошедшем времени. Вы-пол-не-но.
Мимо стоящего посреди тротуара Сергея Сергеевича пробежала собака. Рыжая, худая, с недоверчивым взглядом карих глаз. Обнюхала ноги, вопросительно задрала голову: нет ли чего пожрать?
– Нет, – сказал он вслух. Это первая ошибка, надо было взять хоть какой-то еды. Корявый у него План, недоношенный. Иначе и не скажешь.
Проводив глазами собаку, Сергей Сергеевич пригладил обдуваемую ветерком лысину: неприятные отросшие волосы и бороду он сбрил полчаса назад: сам, машинкой, натужно дыша, когда пришлось подметать пол в ванной и ссыпать остатки волос в пакет – вот он, свертком в кармане, не забыть бы выкинуть по дороге.
Лицо его, мучнисто-белое, незагорелое и болезненное, украшали заранее купленные очки. Фотохромные, если кто еще помнит это слово, застрявшее в восьмидесятых вместе с «прорабами перестройки», кассетными магнитофонами и трамвайным билетом за три копейки, украшенным серийным номером. Если счастливый – надо съесть. Чтобы жить дальше, восходя по сверкающему парапету юности, за которым, как оказалось, не было никакого счастья. Глухие как забор девяностые, шалые нулевые и изрядный кусок десятых, кончившийся…
А плохо он кончился. С тех пор почти-смерть и не-жизнь стали для Сергея одним и тем же.
А очки – ну что очки? Всего лишь темнеющие на солнце и становящиеся прозрачными в полутьме. В хитрую физику процесса, из-за которого так получалось, он никогда не вдавался.
Второй ошибкой стало то, что он не взял палку. Бадик, как говаривали в его юности. Подпорку для слабых на ноги, но сильных духом – мучается, но идет, дорогу герою! Пришлось ковылять подобно дрессированному медведю: почти не поднимая ноги, чтобы не шаркать подошвами, слегка раскачиваясь.