Юрий Мори – Обычное зло (страница 58)
А ведь выдержал! Сполз кое-как на асфальт, но выпрямился, не упал. Вокзал, огороженный по последней моде высоченным забором с будками пропускных пунктов – вот он. Осталось найти кассы, купить билет (должно хватить на электричку, не настолько же все подорожало…) и сесть в вагон. План горел перед глазами, схема светилась алым и багровым, не хуже картинки из старого «Терминатора». И даже серые точки – уже не стайкой, метелью порхавшие перед ним – казались нормой.
– До Щучьего, – слабо, но разборчиво сказал Сергей Сергеевич в окошко кассы. Рядом стоял автомат, но связываться с ним не хотелось: пенсионная карта осталась у жены, а если железка проглотит остатки наличных денег – План полетит ко всем чертям.
Взял узкую полоску билета и побрел к рядам жестких пластиковых сидений – такие раньше были на стадионе. Место есть, время есть; отдохнуть – и в путь. Уселся удобно, допил ту самую, оставшуюся минералку, оглянулся, не вставая, в поисках урны. Есть, но далеко. Для него сейчас слишком далеко. Цифры на табло над выходом к перрону менялись, но Сергей Сергеевич спокойно сидел на месте, глядя на течение времени.
Все в порядке. Времени Господь создал в избытке, достаточно для всего.
Он успеет встать и уехать. Сбежать, оставив родным вечную надежду, что он жив, но избавив от хлопот с его врачами, лекарствами, нищенской пенсией, храпом по ночам, бессмысленной жизнью дальше – жизнью плюшевой пародии на человека.
Глаза так и смотрели на табло, не мигая, нижняя челюсть отвисла, придав его лицу вид глуповатый и немного смешной, а пустая пластиковая бутылка наконец-то выпала из пальцев, негромко ударилась о пол и покатилась куда-то под ноги тем, кто еще жив.
Однажды на Дворцовой
Снежинки сдувало ветром, кружило в воздухе словно пух из распоротой подушки. Перья ангелов, перхоть промозглой петербургской зимы.
Александрийская колонна, всегда заметная, каменный палец в упругое небо, сжалась, ушла в сторону: елка подавляла ее огнями, подсветкой, притяжением людей. Фигура ангела наверху потерялась в белесой дымке, люди внизу сталкивались иногда с костяным перестуком бильярдных шаров.
– Куда прешь?
– Простите, был неправ, не волнуйтесь так – праздник же! Сегодня плохо ссориться по пустякам.
– Гляди у меня…
– Всенепременно… сударь.
Слышался детский смех, играла музыка из чьего-то кармана, негромко хлопнуло нечто ближе к арке. Взрыв? Хлопушка? Кто-то открыл шампанское?
Бог весть.
Странно. Но не более странно, чем растерянный человек с револьвером в руке возле елки. Среди людей, но сам по себе, так уж он выглядел: поношенное толстое пальто по колено, шапка пирожком, сдвинутая на затылок, давно не чищеные сапоги со смятыми гармошкой голенищами. Револьвер он, впрочем, немедля сунул за пазуху, продолжая растерянно озираться. Цифры на елке, выложенные из искристых шаров по кругу, привлекли его внимание ненадолго.
Два, ноль, два, один. Человек пожал плечами и поправил шапку. Он уже понял, что вокруг все не так, но задания это не отменяло. Куда же делся этот чухонец? Ведь только-только бежал за ним через арку генштаба, чтобы…
Мимо гордо прошествовало семейство: пузом вперед отец в странном черном пенсне с заушинами, его несомненная супруга и двое детей. Все четверо наряжены в какие-то блестящие, будто из фольги от жуковского чая, куртки, мешковатые штаны на манер крестьянских, вязаные шапки. Даже для рождественского маскарада наряды странные, подумал человек. Вероятно, клоуны. Или иностранцы. Из-за масок лица разглядеть было сложно.
Ветер поднял снежную воронку, покрутил ее в воздухе и бросил человеку в лицо, заставляя зажмуриться.
– Алеша?
Он открыл глаза. Вместо ушедшей дальше семьи перед ним стояла девушка.
– Мария?! Машенька? Но ты же… Постой, тебе холодно так, я сейчас, сейчас…
Человек непослушными пальцами уже расстегивал пальто. Немудрено: девушка словно вышла из летнего парка, в тонком платье, туфлях, с уложенной заботливыми руками служанки прической. Снег засыпал и ее, не тая.
– Оставь, Алеша. Я не замерзну.
Его холодные пальцы замерли на предпоследней пуговице. Револьвер. Там, во внутреннем кармане – оружие, если снять пальто, куда его деть? За пояс?
С Миллионной высыпала на площадь кучка молодежи, они что-то кричали, размахивая яркими шарфами, белыми с синим, одинаковыми у всех. Тоже клоуны?
Алексей завороженно смотрел на невесту. Бывшую невесту, конечно же. Давно уже мертвую из-за испанки. Уже три года как, только портрет и остался, а она…
Он смутился. Девушка улыбнулась и провела рукой по его щеке. Холод вокруг? Да бросьте, вас просто не касалась покойница. Зимний дворец за ее спиной казался теплее и уютнее этих ледяных пальцев, этой – словно вырезанной из льда – руки.
– Но как ты…
– Молчи. Просто молчи. Я хочу посмотреть на тебя, любимый. Считай это рождественским чудом, хотя еще рано. Сейчас пышнее празднуют новый год.
– Сейчас?..
– Молчи.
Она была молода и прекрасна. Алексей замер, не обращая внимания на холод, на снежное марево, людей вокруг и светящийся синим конус елки. Он понимал, что небрит уже неделю, что от портянок, если удастся вытащить ноги из сапог, повалит пар вкуса иприта, что чертов чухонец смог убежать, пока он здесь валандается с призраком прошлого, но… Но – плевать!
– Я люблю тебя, Маша.
– И я тебя, Алеша… Жаль, что так все вышло, жаль, но мы смогли встретиться еще раз сегодня. И это прекрасно.
Откуда-то донесся перезвон часов, колокольная перекличка, потом глухие удары: раз, второй, третий. С каждым ударом курантов Мария становилась прозрачнее, все дальше и дальше отодвигалась от него, уходя прочь. Вот ее тонкая фигурка уже возле стены дворца, а удары часов все продолжались и продолжались.
Алексей сдернул с головы шапку, ему внезапно стало жарко. Снег падал и не мог остудить его, таял, касаясь лба.
Наконец видение пропало. Дворцовая площадь была заполнена людьми, до которых ему не было дела.
Любовь жива, пока хоть кто-то о ней помнит. И сами люди не умирают навсегда, они где–то рядом с нами, они в нас тенями и воспоминаниями.
– Какой странный сон… – пробормотал он. – Какой прекрасный…
В толпе Алексей заметил подозреваемого. Перепуганный, зыркающий прозрачными глазами чухонец, в своей натянутой на уши кепке и кожаной куртке выделялся среди празднично одетых людей как рыжий пес на снегу. Не к месту и не ко времени.
– Юхани! – крикнул Алексей и вновь полез за револьвером. – Стой, стрелять буду!
Люди, конечно, кругом. Но и у него задание, именем революции, не как-нибудь. Даже если заденет кого – оправдают.
Чухонец дернулся, словно в него уже попали, неловко наклонился, уронив кепку в снег, и метнулся к елке. Алексей бежал за ним, размахивая револьвером в одной руке и шапкой в другой. Незастегнутое пальто мешало, но куда деваться. Догнать. Свалить. Охотничья жажда стискивала горло горячей кровью, стучала в ушах, летела и падала.
Как снег на площадь.
Как гулкие удары часов.
Из прошлого в будущее.
Мария стояла у окна на третьем этаже и смотрела на короткую погоню. Вот финн, нелепо взмахнув руками, перемахнул низкое ограждение, врезался в хвойные лапы подножия елки и пропал в них, вот Алеша, размахивая шапкой и револьвером, последовал за ним. Вокруг никто ничего не заметил: мало ли какие причуды у людей в новогоднюю ночь.
Она повернулась и медленно пошла к картине, чтобы вернуться на место. В летний сад, в сто лет назад остановившееся время. Она когда-то загадала еще раз увидеться с любимым, и все сбылось. Пусть так. Это лучше, чем ничего. Алеша догонит свою жертву там, в прошлом, прохрипит, скручивая ему руки ремнем:
– Уголовный розыск.
И погибнет через полтора года уже в Туркестане, вспоминая частенько с удивлением, должно быть, эту короткую встречу. Ее лицо. Ее руки. Кусочек будущего, которое случится уже без них в этом великом, но холодном городе.
Чудеса должны быть, без них слишком пусто.
Лесник
Да где здесь заблудиться?! Одна ведь дорога, одна: узкий асфальтовый шрам на теле леса, извилистый, весь в ямах. Давно не ремонтировали, возможно – и вообще никогда с семидесятых.
С одной стороны от дороги деревья гуще, через них можно идти весь день, но непременно выберешься к пригороду. Возможно. Если раньше не упрешься в Кожевенный кордон. С другой – лес более редкий, сырой, вскоре приводящий к реке. В эту сторону и малочисленные дорожки, где к турбазам – здесь их три подряд, с одной из них они и вышли, – а где просто повороты к воде: порыбачить, искупаться.
Негде здесь потеряться, однако умудрились. Алексей огляделся еще раз, сплюнул в кусты: черт знает, куда их занесло. На темно-зеленых, будто лакированных ветках, усыпанных шипами, синели россыпи ягод – ядовитые они, нет – кто его знает. Лучше не проверять.
Можжевельник? Хрен поймешь. На вид не определить, только по похмельному вкусу во рту после литра Gordon's, но это сейчас не метод.
– Леш, я устала… – сказала Ника. Четыре часа ни одной жалобы, молодец. Да и сейчас не стенает, просто… сообщила.
Никаких истерик, это хорошо.
– За каким мы сюда… – буркнул Витек. Вот он успел и пожаловаться, и поругаться, и натереть ноги в пижонских, но неудобных кроссовках. – Говорил же – к реке пойдем!
Может, он и прав, но что уж теперь. Сперва Ника решила пройти не по дороге, слишком уж длинной, а напрямик, через казавшийся редким лес. Потом начались эти кусты, пришлось забирать влево, обходить. Потом… А потом Алексей понял, что они заблудились. Начисто.