Юрий Мори – Обычное зло (страница 57)

Наверняка он попал в память десятка видеорегистраторов: вон, весь двор машинами заставлен, но это его не беспокоило – одежду, которая на нем, жена и дочь никогда не видели. Что-то заказано в их отсутствие из интернет-магазинов, часть куплена в ближайшем «Спортмастере» – уж туда-то он доползал, несмотря ни на что. Очки. Лысина. Бороды нет. На щеке – приметный пластырь, ярко-белые полоски крест-накрест. За углом оторвет, чтобы сбить всех с толку окончательно. А потом – в урну их, вместе с набитым волосами пакетом.

Справку об инвалидности, розовую бумажку, поделившую жизнь на «до» и «после», он тоже оставил дома. Хотел сжечь в балконной пепельнице для гостей, но передумал. Ни к чему этот пафос, валяется в шкафу, пусть там и останется. Бессрочно. Плохое какое-то слово, хотя есть и в нем перспектива, но тусклая, колючая. Подобная ходьбе по болоту под серым небом. Инвалидность установлена бессрочно.

Навстречу пробежала молодая пара, едва не толкнув плечами – расцепили руки в последний момент. Девчонка, чуть младше его Алисы, даже глаз от телефона не подняла, а ее парень окинул Сергея недовольным взглядом: куда ты вылез, старик? Сидел бы дома.

Нет уж. Он и сидел, – а чаще лежал, – дома шесть лет и сколько-то месяцев. Отлучался к врачам, когда ненадолго, а когда и в стационар. УЗИ, анализы, консультации специалистов, да–да. Кардиологи и сосудистые хирурги – он выучил их профессии, он запомнил многих по именам, в лицо и… бессрочно.

А что старик – это не так. Всего-то пятьдесят. У здоровых людей это период достижения и понимания, молодых любовниц, Турции и третьего по счету «паркетника», побольше предыдущих – либидо, скисая, требует сублимации. Возраст взрослых детей и – частенько – уже внуков. Некогда болеть, в субботу баня, летом полетим на Алтай, Серега, там так круто, ты себе даже…

Да. Он себе даже. И другим – вряд ли. Так получилось, что выпасть из колеи оказалось легко, а обратно – не пускает многое. Прежде всего, вот эта чертова левая нога (надо было взять палку, надо!), вот это раздутое и синеватое как несвежее мясо (ему даже снилось, как оно бьется внутри) сердце. Друзья остались телефонными голосами и редкими появлениями в гостях – он улыбался, выпивал понемногу вместе с ними, наплевав на указания врачей, а потом – после ухода – лежа на кровати и следя глазами за женой: лекарство, второе, воды – запить, не пей, Сереж, нельзя тебе… Совсем нельзя. Тягучее как патока чувство, что забыли тебя почти все – да и правильно. Вычеркни уже «почти» и будет все верно.

Все равно в гости приходили теперь плохо знакомые, чуть постаревшие люди, без общих тем для разговоров, кроме воспоминаний: а вот, двадцать лет назад… Тридцать. Десять. Какая разница?! Люди жили, а он давно уже… да нет, не умер. В чем-то это было бы легче.

В какой–то момент и возник План. Можно и проще, горсть варфарина или шаг чуть дальше балконных приоткрытых рам – но нет. Сергей Сергеевич прекрасно понимал, что это жестоко. Не для него – его-то в опухшем измученном куске мяса весом в девяносто килограммов уже не будет – по отношению к дочке.

Он и так тянул как мог, ждал совершеннолетия. Иногда теряя сознание, помогал ей по дому, показывая, как сварить, пожарить, убрать комнаты: давай одну ты пылесосишь, а вторую я, чтобы честно? Падал с этой гофрированной, дрожащей в руках трубой на пол, словно борец со змеей, но вставал. Пока гудит адский агрегат. Пока никто ничего не заметил. Садился возле набитой грязной посудой раковины прямо на пол, задирал голову и беззвучно выл. Как волк на свое последнее в жизни полнолуние. Слушал снизу песню воды на старых тарелках и шуршание канализации. Буль-буль, бульбульбуль-буль, no there's no limit.

Жена? Нет. Для нее он работал раньше, старался, что-то объяснял, но все давно кончилось. Была любовь, была ненависть, все было и куда-то делось. Так случается. Не чужая женщина, но и не родная. Непонятно какая, но – возможно и это один из видов любви, давно уже платонической – какой секс с его здоровьем… Впрочем, независимо от чувств – расстраивать и ее внезапной самодеятельностью в вопросах Божьего промысла не хотелось.

Урна попалась в конце квартала, возле аляповато украшенного вывеской «Что-то-там-пицца» заведения. Пластырь туда. Пакет с волосами тоже. Люди шли мимо, не обращая внимания. Выбрасывает он мусор или наоборот – копается в урне – кому сейчас какое дело. Лысое недоразумение в немодных очках, черной майке, копеечном флисовом жилете и серых, в складках от долгого хранения, джинсах. Дышит как после пробежки, но на вид трезвый. Пусть его.

Дальше пешком было невозможно. Сергей Сергеевич присел на невысокую ограду у магазина: нет поблизости лавочек, так хоть так. Отдышался. Мучительно хотелось лечь, но не здесь же, не здесь. С трудом встал и побрел к остановке. Купил в киоске бутылку минералки с неприятно высоким ценником, запил таблетки. Смысла в них нет, но – режим: восемь, одиннадцать, час дня, шесть и семь вечера. И в двадцать три ноль-ноль. Он жил в этом режиме как верующий от молитвы до молитвы. Впрочем, сегодня последней дозы не будет, он искренне надеялся добраться до места. А в Бога и так не верил.

Не свалиться раньше времени – вот основная часть Плана. Не уехать в больницу по «скорой» прямо с улицы, чтобы его очередной раз спасли под заплаканные глаза жены, хмурые физиономии медсестер, слегка оживающие тенью улыбки, когда в карман суют скудные рубли. Не попасть снова домой.

У него больше нет дома, вот в чем его короткий, но ясный План.

– Дед, дай денег! – примазался сбоку невесть откуда взявшийся хмырь: кепка уточкой, непременный спортивный костюм, молодое, но пропитое лицо. Неужели не вымерли такие еще в девяностые?

– Ста рублей хватит? – вытянул из кармана бумажку Сергей Сергеевич. На дне еще звенели бессмысленные теперь монеты: сдача с тысячи за воду.

Люди и здесь шли мимо. Массовка, как в кино. Они есть, но их нет. По крайней мере на помощь никто не кинется, даже если его убивать будут. Максимум, снимут на телефон, порадовать вечером соцсети.

– Да норм. Спасибо, дед, это ж не гоп-стоп! Закинуться надо, а нечем. – Хмырь и правда сразу свалил в сторону, высматривая следующего доброхота.

«А пять старушек – рубль», – почему-то вспомнил Сергей, задрал неприятно голый подбородок и засмеялся: отрывисто, страшно, словно начал задыхаться. Стоявшая рядом старуха с сумкой на колесах глянула со злостью и отошла на пару шагов. Испугал? Да и ладно.

Машины мимо. Еще и еще. Он редко выходил из дома эти года, некоторые модели и узнавал с трудом, хотя постоянно смотрел новости в интернете. Пустое это все: четыре колеса и руль, да лишь бы ехала. Свою последнюю пришлось продать давно, не ржаветь же ей под окнами без смысла. Да и деньги… Пенсия куда хуже неплохой зарплаты, но – обходись малым. Слава кому-то, что теперь все кончится. В том числе и постоянная нужда: дочери хотелось отдать максимум, а как, если их с женой доход – кошкины слезы?

– Сорок шестой до Ильича едет? – спросила уставшая женщина. И как она подошла, не заметил. Совсем расслабился.

– Сейчас посмотрю, – по привычке сунув руку в карман за телефоном, откликнулся Сергей, но словно обжегся: а все, нет больше трубки. Осталась звенеть и ползать по тумбочке в прихожей того, чего больше нет. Дома. – Простите… Забыл дома телефон, а без интернета не знаю.

– Я думала, только молодежь мозги там оставила… – с досадой махнув рукой, женщина отошла к старушке. Та начала что-то подробно объяснять, но даже по профилю сухого морщинистого лица он понял: а ведь понятия не имеет. Просто обрадовалась случайной собеседнице.

Сто двенадцатый. Это он заучил наизусть: то, что нужно. Его маршрут, еще одно деление на линейке Плана. Он представлял его себе похожим на термометр за окном: красная полоска ползет по рискам все выше и выше. И цифры, да, цифры, в которых почему-то нет смысла.

Неловко протиснулся через каменные плечи и спины сограждан, передал за проезд и вцепился обеими руками в поручень сверху, словно решил оторвать. Повис на нем. Выпитые таблетки пока (уже?) не подействовали, ноги подкашивались, а в глазах кружилась стайка беззаботных серых точек. Мотыльки близкого приступа. За бритый череп сверху взялся кто-то безжалостный, вонзил сразу пару десятков пальцев, заканчивающихся острыми когтями. Щиплет. Режет. Во рту пересохло, а сил достать из кармана жилета остатки воды не было. Давешняя старушка больно ударила в спину ручкой сумки, потребовала себе сидячее место у кого-то. Разумеется, получила.

Одна остановка. Две. Начало отпускать, хотя лучше бы сесть – но не просить же кого-то. Не уступят. А ругаться сейчас никак, если только шепотом.

План был в том, чтобы пропасть. Исчезнуть. Испариться навсегда на просторах Родины. Да, у родных останутся тревога, поиски, звонки, попытки опознать чужие трупы, но… Никогда не будет его похорон. И навсегда, сколько бы не прожила Алиса, останется надежда: уехал, потерял память, да просто сбежал, в конце концов. Но жив и где-то существует ее больной неуклюжий папка. Инвалид бессрочно.

Четвертая остановка. Продержаться еще семь и выйти, не упав с подножки маршрутки. Маленький карманный подвиг для тех, кто понимает.