Юрий Мори – Обычное зло (страница 43)

– …никогда не понимал. Это как валенки. Те, что в третьем классе. А она счастлива – сказала, лучше индус, чем никто. И уехала. Слоны, храмы, обезьяны…

Почтальон похож на побитую молью собаку. Собаку, доедаемую заживо и снаружи. Но и его визави, несмотря на бычью шею с 985 пробой – не жилец. Не старожил. Не долгожитель. Слишком натянуты жилы. Слишком много в нем натужной радости бытия.

– …так и не удалось. А шансы были, я даже арендовал гараж…

Они сидят и пьют дрянное пиво. Номерная «Балтика» или что-то вроде. Мой кофе на фоне их кружек выглядит лоцманским корабликом. Знаете, в порту? Надо провести корабль, большую неуклюжую посудину, доедаемую молью, к пирсу. И за дело берется лоцман. Командует, куда и зачем. Или просто – куда. На кой на посудине знать зачем. Не их собачье дело. Ведут за руку и не ной. Главное, в штаны не напусти.

Или в валенки.

Один из них, тот, что с шеей, уже пьян. С двух кружек. Тормоз плавно отпущен, машина катится назад. Еще не сигналят, но у кого-то расширены зрачки, а невидимый мастер вытирает руки грязной тряпкой и бубнит:

– Покраска одного элемента. Плюс работа. Заклеим быстро, а вот сохнет дня два. Не ссы, в лучшем виде будет…

– …будет тебе обижаться! Мы ж друзья!

Ага. Стадия «ты меня уважаешь», первая серия. Дальше непредсказуемо, от ножа до любви, но пока все мирно. Кружки бьются друг с другом в воздухе, звенят, плескают ошметки пены на пол. Воздушный бой. Асы люфтваффе над той самой Испанией. Пареньки, уже ставшие палачами.

– …плакал. Как мальчишка плакал. Один учитель был нормальный, помнишь? Остальные стервы какие-то. А Сергей Сергеевич даже двойки ставил так, что…

Шмяк! Разумеется. Телефоны именно для того, чтобы было что снести со стола на пол. Золотая шея машет, мол, херня. Еще десять куплю. Двадцать. Весь тираж.

Только вот трубка – почтальона. И он явно следующую будет брать в кредит. Сравнивать и высчитывать три копейки выгоды. Или сдастся и это будет кнопочный обрубок из девяностых. Дешево и свой шарм.

Официант приходит к тем же выводам, что и я. Не насчет телефона, не его заботы. Насчет любви и ножа. Пациенты близки к апофеозу. Это он еще фляжку с водкой не видел, удивляется, наверное – с «Балтики» и в такое совершенное феерическое говно. Причем оба сразу.

– …не любит! И не любила никогда! Бабки, машина… Вон в Испанию летом же… Магазины, хуле, зачем ей музеи?

– … как вспомню валенки, так и ржу… Не могу остановиться.

– …чоооорный воооорон над маеееею гааалавой…

– …валенки, прикинь? Жалко редко встречаемся.

Жалко. Но чаще – не стоит. И по одному жизнь так себе, а когда пытаешься вывернуться лучшим куском меха на показ, так еще хуже. И головы завтра будут болеть.

Я встаю и иду к выходу. Деньги за кофе и чаевые остаются на столе. Прекрасный вечер, #приходите_еще.

А истории одни и те же, даже обидно. Я собрал их уже целый мешок, отдам по дешевке. Возможен мелкий опт. И вам ни к чему, сами можете рассказать? Вот и я о чем. Вот и я.

Сажусь в сани. Они вычурно выглядят у московской забегаловки, но уж как есть. Запрячь оленей в «бентли» совсем уж пижонство. Пора, пора катить, куда глаза глядят. Пряча глаза. Глаза б мои не смотрели. Зеленоглазое…

А, ладно. Дети пока еще достойны хоть чего-то. Ради них и стараюсь. Впрочем, они через тридцать лет будут такими же, как эти двое. Если не хуже.

Деваться некуда. Сажусь и взлетаем. Не курить, не сорить, пристегните ремни. Не носите валенки в школу, вас только по ним и запомнят.

Навсегда.

Миссия

Раскисшая от дождей дорога словно против, чтобы по ней ходили. На сапоги Тариэля налипают комья глины с торчащими пучками пожелтевшей травы. Каждый шаг как цирковой номер: опускаешь ногу, грязь чавкает и брызгает по сторонам. Потом вытаскиваешь с глухим шлепком, прихватив с собой еще кусок земли. И так – раз за разом, сотни шагов сливаются в тысячи, сапог уже не видно, край накидки тоже до пояса почти состоит из глины. Невеселая такая гимнастика.

– Дойду… – сам себе говорит Тариэль, поправляя капюшон. – Люди ждут. Творец сподобил. Значит, дойду.

Синяя чума началась в конце лета. Никто не знает, откуда берется зараза и куда девается ближе к середине зимы. Дожившие потом радовались морозам, а переживших не было – чума выкашивала подчистую целые города, не говоря о деревнях. Спасались только отдаленные хутора, лесные отшельники или монастыри, куда некому было принести синюю смерть. Выживали разбойники, если им хватало ума посидеть без добычи, но остаться в живых.

На главных дорогах стоят посты королевских гвардейцев. Злые уставшие люди с замотанными тряпками до глаз лицами разворачивают всех обратно, за кордоны. Не подпуская ближе и не разбираясь, больной ты или здоровый. Прорываться дураков не было. Поэтому люди, которым позарез надо было идти, шли по лесных дорогам, перекрыть которые никаких войск не хватит.

Тариэль вздыхает и сворачивает на обочину. Идти на кусках грязи, покрывших сапоги, больше нереально. Надо хоть как-то почиститься. Ясный Свет! Вот вспомнишь о разбойниках, так они и появятся.

– Снимай-ка, дядя, сапоги! – Трое из леса. Один явный вожак, с ржавым мечом, держит его, правда, как дубину. Остальные с топорами. Тощие все, как волки весной.

– Прямо так, грязные? – Тариэль усмехается. – На кой они вам?

– Поспорь тут, дядя! Сымай, говорю. – Вожак подходит вплотную, двое – по сторонам, не давая сбежать в лес. Опытные. – Жратва есть какая?

– Нет, – очень серьезно отвечает Тариэль. – Мне она ни к чему. Идите с миром.

– Ты – монах, что ли? – сопит вожак. – Так мы и монахов, невелик грех… Жрете там сытно, да народ дурите. А народу что нужно? Сапоги. Снимай, короче.

Тариэль откидывает капюшон. На затянутой туманом пополам с водяной взвесью опушке леса разгорается яркое зарево. Свет идет от лица Тариэля, резко-белый, режущий глаза.

– Че это за дела? – не выдерживает один из тех, что с топорами. – Колдун, что ли?!

– Я – ангел, – просто говорит Тариэль. Лицо его, слишком мягких очертаний для мужского, но и не женское, наполнено светом и любовью ко всем созданиям Творца. Длинные золотистые волосы, до того скрытые капюшоном, мокрыми прядями рассыпаются по плечам.

– Брехня это все! – вожак прищуривается, чтобы свет не так бил по глазам, но размахивает мечом в опасной близости от Тариэля. Один из разбойников опускает топор и осеняет себя знамением, второй злобно щерится. Видно, что от зубов у него остались только гнилые пеньки.

– Идите ко мне, создания Его! Я благословляю вас именем Творца и прошу больше не губить жизни человеческие. Ко мне!

Последние слова хлещут как команда, которой невозможно противостоять. Все трое варнаков роняют оружие на мокрую чахлую траву и падают на колени. Тариэль обходит всех, возлагая правую руку на макушку каждого. Свет заливает их фигуры, рваную одежду, давно не мытые торчащие волосы и бороды.

– Спасайте души, люди! Свет Творца в вас, – а вы ради сапог убить готовы.

– Так это… – бессвязно мычит вожак. – Душа-то – хорошо, да жрать хочется. Ну… И холодно уже в лаптях по лесу…

– Молитесь Творцу! – строго говорит ангел. – Главное, душу спасайте. Где здесь деревня поблизости?

– Эбенхассен недалеко, – послушно откликается один из разбойников. Тот, что щерился. – Полчаса еще по дороге. Только там, это… Чума, похоже. Мы и не суемся. Рихард говорил, у кузнеца дочка того… Лихорадка. Значит, началось. Вымрут скоро все. Пока не подморозит, мы туда ни ногой.

Остальные двое кивают.

– Я спасу их души, – тихо говорит ангел. – Силой Творца, Светом его предвечным. Для того и иду.

– Ангелы же летают? – несмело спрашивает вожак.

– Только в небесах, здесь нельзя. – Строго откликается Тариэль. – Ногами, пешком. Что поделать, приходится.

Он накидывает капюшон и, слегка почистив сапоги о пенек на обочине, возвращается на дорогу. Три стоящие на коленях фигуры, склонившие головы, как перед топором палача, вскоре остаются за поворотом. Ангел неспешно шагает по грязи, его ждет деревенька Эбенхассен. Самое большее через час он доберется туда, обойдет дома и благословит всех Святым Светом. Прикоснется к каждому. Ни одна душа не останется неспасенной, ни одна.

Разумеется, Тариэлю и в голову не приходит, что на своей одежде, прекрасных, словно выточенных из мрамора руках, на сапогах и даже на спрятанных под накидкой крыльях он тащит из деревни в деревню чумную палочку. Все трое благословленных им разбойников дотянут в лучшем случае до утра, но это же не важно. Как и то, что в Эбенхассене пока нет никакой чумы, а дочка кузнеца просто простудилась.

Все это не важно.

Спасение душ оборачивается жуткими муками при жизни, но что за дело до того ангелу? Он ведь не врач. У него своя миссия, в которой он уверен.

Тили-тили-бом

– Папа, спой мне песенку… – Алиса ворочается под одеялом, укрывшись с головой. Видны только хитрющие глазенки в оставленной щели. Глаза и часть уха любимого медвежонка.

Мужчина садится на постель рядом, поправляет складки простыни рядом с собой.

– О чем, солнышко?

– Помнишь, про – он тебя поймает?

Алиса немного картавит, одеяло заглушает ее сонный голос. Получается «пгоонтепяпаймайе».

В комнате горит только ночник, в углах лежат густые тени, а дед Мороз на висящей картинке кажется нахмурившимся. Он явно недоволен чем-то своим, волшебным.