Юрий Мори – Обычное зло (страница 42)

– Стоп, – прохрипел я. Не обидится, надеюсь. – Вика… Я дома. Болею. Тридцать восемь и три. Еле говорю. Какое кафе?!

За окном шуршит дождь. Медленно, размеренно. И здорового человека вгоняет в дремоту, а уж больного… Телефон я выключил. Если еще кто-то расскажет, что я выздоровел, боюсь, сразу пошлю. Глаза сами собой закрываются, но я сопротивляюсь. Мне не по себе от звонков: кого они там все видели?

У меня есть версия, но она мне не нравится. Более чем. То есть совершенно.

А, черт с вами! Встаю, одеваюсь. Жадно пью воду, скрежеща воспаленным горлом. Ключи, документы, зонтик бы не забыть.

Машина заводится неохотно. Ей тоже хочется спать, но я настаиваю. Дождь барабанит по крыше, стекает мутными струями по окнам. Двор через них похож на картину неведомого импрессиониста. Или на мир – глазами близорукого без очков.

Дороги забиты плывущими по лужам островками одиночества разных марок. Пешеходы жмутся к домам, вытягивая вверх зонты, чтобы не сталкиваться. Небо лежит на крышах домов и обильно плачет. Вселенская грусть. Я еду медленно, голова ватная, не хватает только задеть бампером чужое одиночество.

Офисное здание напоминает маяк. Или пассажирский корабль, с цепочками сияющих иллюминаторов. Плавание в никуда, но за хороший оклад пассажиров. Плюс годовые бонусы для особо успешных. А еще там внутри, что снаружи и не видно, карьерные лестницы и несколько социальных лифтов. Последние – для детей значимых персонажей.

Я подъезжаю к своей парковке и резко торможу. Место занято ровно таким же «лансером» мордой наружу. С теми же номерами. Если бы не дождь, кто-нибудь со стороны, наверное, заметил. Хотя люди невнимательны в любую погоду, зря я так. На самого двойника идти смотреть смысла не было. Похож, разумеется. Один в один, что уж там. Вкус в одежде похуже, но это такие мелочи…

Я подумал и сдал назад, бодро развернулся и выехал с парковки. Моя версия не просто обросла мясом и жилами, в нее вдохнули душу и прочие признаки живого существа. Теперь надо действовать. Прежде всего, позвонить… Ага. Молодец. Выключенный телефон так и остался сторожить залежи тамифлю и прочего панадола.

Звонить не с чего, поеду так.

После моста потянулся уютный пригород. Аккуратные домики за недешевыми заборами, чем–то похожие друг на друга своей основательностью и ценой. Иногда среди них мелькали выкидыши фантазии и дурных денег – с башенками, флагами и прочим средневековьем работы молдавских умельцев. Машин мало, это вам не центр. Здесь только свои, а они почти все на работе. Дел-то всегда по горло: как прибавить к миллиону еще миллион и радостно смотреть в будущее.

Нужный мне домик был лишен пошлости. Скромные два этажа и неброские гаражные ворота. Даже ограда – не кованая, с пиками для насаживания голов, как у соседа, а обычные листовые простенки между кирпичными столбиками.

Я нажал кнопку звонка и посмотрел в еле заметную точку камеры под навесом.

– Заходи! – В замке что-то щелкнуло, и я толкнул тяжелую калитку. Прямая дорожка, выложенная темными от дождя камнями, упиралась в уже приоткрытую входную дверь. Хороший знак, ведь мог бы и не открыть. Или нет? Посмотрим… Впрочем, силой от хозяина ничего не добьешься, а поговорить он обычно не против.

Внутри все как обычно: обширный пустоватый холл, вешалка из оленьих рогов на стене, стойка для зонтиков, длинная скамья – хозяин не признает пуфиков и прочей современной дряни. Двери справа и слева, ведущие неведомо (для меня) куда, и широкая лестница на второй этаж.

Я неторопливо повесил куртку, зонтик, пригладил успевшие намокнуть пока выходил из машины волосы. Лоб просто горел, несмотря на горсть утренних лекарств. Черт с ним, не свалюсь. На лестнице, как обычно, скрипнула третья снизу ступенька.

– С чем пожаловал? – хозяин сидит у камина. Мне его комната всегда напоминает что-то из фильмов про старую добрую Англию. Эдакая Бейкер-стрит 221б.

– Добрый день! – отвечаю я. Обстановка располагает к вежливости. Да и сам хозяин дома – невысокий, но широкий в плечах, важный, с вечно непричесанной седой шевелюрой и густой бородой. Практически, Карл Маркс, только выражение лица другое.

– Да добрый, добрый… Бери кресло, подтащи к огню. Грейся. Приболел?

– Грипп, – коротко отвечаю я, подсаживаясь к камину. От него приятно тянет теплом и еле заметным запахом горящего дерева. Где-то высоко над домом слышится гул самолета. Я даже вздрагиваю – не от испуга, а от полного несоответствия с домом и его хозяином.

– Грипп… – ворчит старик и шевелится в кресле, вытягивая к огню ноги в кожаных чулках. Тапочки для него были за той же гранью, что и пуфики. – Раз болеть начал, значит, почти все…

– Я уже понял, – коротко отвечаю я. – Заметил. И теперь мне куда?

– Вариантов немного. Либо – отпуск, либо – новая жизнь. Отдохнуть не желаешь?

Можно подумать, мои желания что–то для него значат…

– Никак нет. Готов к новому заданию.

– Вот и молодец, Павел. Это хорошо. Даже имя тебе менять не будем, есть одно поручение…

…В спальне душно, но тепло. Жаровня под кроватью источает запахи каких–то трав, нагревая воздух. Я пошевелился, снял дурацкий белый колпак и бросил его на постель. Здесь ночь. Здесь больше нет автомобилей и самолетов. Самое быстрое – всадник на лошади, обычно грязный, провонявший конским потом и дурно выделанной сбруей. Осени за окном теперь тоже нет, но питерский март – это еще совсем зима. Замок вокруг делает вид, что спит, но по венам его коридоров уже крадется вирус заговора.

Один плюс – горло совершенно не болит. И температуры нет. Я здоров, хотя и немолод. Сорок шесть по меркам этого времени – почтенный возраст, близкий к старости, до которой я не доживу. Они уже близко – я знаю все по минутам, даже скучно прятаться от них за ширмой и разыгрывать недоумение.

Скучно – но придется. Историческая правда и все такое. Даже интересно, сколько нас, бродящих по временам и странам, подчиняющихся неведомому хозяину, чтобы через наши глаза он мог увидеть и, вероятно, записать различные события? Мы обитаем в телах императоров и слуг, жертв и убийц, мы присутствуем при коронациях и сами их проводим, но, при этом, иногда живем длинные непримечательные жизни внутри лавочников и крестьян, солдат и монахов. Считаем чужие деньги и растим не своих детей.

Иногда нас меняют на двойников, забыв предупредить. Иногда – нет. И жестоко убивают в самый неожиданный момент. Кто мы и зачем все это происходит? У меня нет ответа. Я даже не знаю, кем был изначально. Это стерлось из памяти, само по себе, в череде чужих жизней и судеб. Иногда я думаю, что мы счастливее людей, иногда – наоборот. А время от времени мне приходит в голову крамольная мысль, что никаких людей и нет: только мы смотрим друг на друга их глазами, повинуясь нитям кукловода, похожего на Карла Маркса. Прототип которого сейчас еще и не родился, кстати говоря.

– Император, откройте! – Я грустно смотрю на дверь. Пора прятаться за ширму, хотя это и не поможет.

Павел, бедный Павел…

Санта

close

– Старик, мы давно…

– …не виделись? Брось, всего-то…

– …года два назад. Весной. Я помню. А после?

Почтальон вскидывает голову, глядя не просто в глаза – сверху вниз. Будто стараясь доказать: я прав, прав! Его друг раздражается, но терпит. Молчит и смотрит, стараясь не показать, как ему не по себе. И не по другим.

– Некогда. Нам всем некогда. Чертова работа, дома куча дел. Ремонт, старик. Ты когда-нибудь делал ремонт в доме, где живешь? Да? Тогда ты сам понимаешь…

– Но надо чаще собираться…

– Надо, – эхом отвечает тот, второй.

Его имя я еще не придумал. Да и к чему мне имя? Почему я назвал первого почтальоном? Да черт его знает. Есть в нем что-то такое… Не сумка, нет. У него и нет никакой сумки, не сбивайте меня. Просто у него такой вид. Почтовый. Как в кино. Так и кажется, что он позвонит дважды.

– Как старший, в школе все нормаль…

– …недавно женился. Невестка забавная, так хочет понравиться свекрови, даже обидно, что меня почти не замечает.

– А я ездил в Испанию.

Эта фраза повисает в воздухе. На нее нет ответа и слова падают вниз, как молоточки в пианино на струны. До-ре-ми-фа… Фа. В Испании. Где это? Впрочем, чушь, чушь!

Я наблюдаю за ними, они же не могут поймать общую тему для разговора. Размахивают руками, как два рыбака, вспоминая рекордный улов.

– …помнишь? В третьем классе он пришел в школу в валенках. Смешно было. Миллионный город, а он…

– …мать заставила! Он ей говорил, лучше пусть холодно. Пусть замерзну…

– …этой зимой и замерз. В феврале похоронили. Да как обычно, шел пьяный и упал. Нет, не заметили… Или увидели, но не подошли – охота потом с ментами объясняться?

– … бросила Витьку. Он ей все, а она даже… И дети не его, все знали.

– …там тепло. Черт, как там тепло, среди зимы – люди в тонких куртках. И пальмы на улице, пальмы!

Почтальон устает. Ему скучно. Он смотрит мимо этих слов, сквозь них, как сквозь пальцы. Второй продолжает, самому интересно вспомнить, другим – нет. Как семейный альбом. Первое купание: розовый пупс с бессмысленным лицом, зеленая ванночка. Пластик и блестящая плитка на стене. Вклад в мировую цивилизацию. С любовью, Гриша.

– …давно не видел. Да живой, наверное. Пьет мало, всегда пил мало…

Я отворачиваюсь и смотрю на улицу. Из кафе она кажется аквариумом с сонными рыбами и кредитными авто. Он, точно он, а мы здесь зрители. Для прохожих все наоборот. Да и черт с ними.