Юрий Мори – Обычное зло (страница 41)

Набирается смелости, проскальзывает в щель и выбирается наружу. Сверху нависают остатки крыши, перекошенные, смятые. Но ничего, еще пара шагов.

Нужна еда, остальное не важно.

Высоко в небе парят шесть драконов: пять крупных, а один – заметно меньше. И тишина стоит, слышно всех сверчков в округе. Ни собачьего лая, ни уже привычного за каникулы вечернего мычания коров. Только сверчки.

Борька стоит, приоткрыв рот, едва не выронив из руки палку. Но смотрит он не на мертвую деревню. Не на туманную хмарь вместо привычного леса за околицей. И даже не на водящих свои, одним им понятные хороводы драконов. Он смотрит на проявившиеся в небе, еще мутные как размытые фотографии, луны. Одну большую, синюю, с незнакомым рисунком, и две гораздо меньшие, с красноватым отливом.

Почему-то такое чувство, что никаких взрослых им с Витьком уже никогда не дождаться в этом новом чудном мире. Под темно-зеленым небом.

Слезы Луны

Андреев открыл дверь на крышу. Сначала прошелся по лестнице в небеса, выше крайнего двенадцатого этажа. Прислушался к тишине. Долго возился с замком, вышел под звезды. Крыша плоская, ограждение по краям и – почти пуста. Только сбоку, возле темнеющей будки лифта лежит что-то. Штабель досок или связка рубероида. Пара бочек. Ремонт? Не важно.

Это все не важно.

Соседние дома стоят рядом – протяни руку над пустотой и дотронься. Если руки длинные. Стены, балконы, окна, за которыми идет поздний ужин или смотрят телевизор. Пьют или спят. Множество чужих людей со своими жизнями, так похожими друг на друга.

– Я уже здесь… – выдыхает он в небо. Оно молчит.

Звезды давно неразговорчивы. Только в детстве казалось, что они что-то шепчут в ответ. Сейчас – нет. Уже давно и совсем нет. Андреев знает, что выглядит глупо, но его волнует не это. Он смотрит вверх, задрав голову. Над ним висит круглая сырная луна, с которой, как ему кажется, недовольно хмурится старик, собранный из всех этих морей грез и кратеров Ломоносова.

– Я пришел рассказать, как живу. Пожаловаться, не без этого… Тебе интересно?

Андреев долго молчит и только потом продолжает. Длинное некрасивое лицо его с крючковатым носом кривится.

– Она умерла… Совсем. Навсегда. И я теперь знаю, что делать. Я хочу разгадать секрет смерти. Что там, после того, как? Когда останавливается все, что жизнь. Мозг… Хотя какой у нее, к черту, мозг?! Сердце… Что там еще? Кровь сворачивается, да.

На слове «кровь» Андреева толкает внезапный порыв ветра. Бодает в грудь и неприятно холодит шею, словно колючим шарфом. Он не обращает внимания.

– Я же волшебник. Но не бог. Только боги знают, как оживить… Не я. Так хотя бы понять, что там. Если я пойму, я смогу написать…

– Слушай, кончай орать! – прерывает его недовольный хриплый голос. Как раз оттуда, из досок-бочек. – Люди спят. Еле нашел место поспокойнее, так и здесь дурак какой-то!

Андреев удивленно поворачивает голову. Достает фонарик и светит в направлении голоса. В прыгающем овале света шевелится нечто человекообразное. Бомж? Из-под груды грязных одеял, курток или подобной дряни выглядывает печеное яблоко лица. Дверь же заперта была, как он сюда…

– И в глаза не свети, сволочь! – Так же хрипло продолжает яблоко. – Мент, что ли?

– Да нет… – растерянно отвечает Андреев. – Волшебник я. Добрый. С луной вышел поговорить, с небом…

– Иди отсюда. Волшебник он… Или бутылку давай. Две. И стой тогда, сколько надо. – Бомж садится в своих тряпках. Порыв ветра доносит до Андреева гнетущую вонь – смесь мочи, перегара и немытого тела. – Чего встал? Два пузыря, говорю, и шамань тут до утра. Или уматывай!

Андреев растерянно молчит. Потом поднимает руки, растопыривает их, став похожим на птицу. Звезды над головой, до этого равнодушные ко всему, начинают мигать. Одна, вторая, вот уже десятками чуть гаснут и загораются ярче. Старик на Луне кривится еще сильнее: то ли тени так бегут, то ли не нравится ему происходящее. Порыв ветра закручивается вокруг Андреева, треплет волосы, рвет края одежды. Волшебник начинает крутиться на одном месте, как танцующий дервиш.

Звезды мигают над ним в странном ритме, сопровождая этот молчаливый танец.

Бомж встает на ноги, но помалкивает. Смотрит на начавшееся безобразие взглядом индейского вождя – равнодушно, но зорко. Дон Хуан лениво оценивает чужую практику.

– Проще можно. Домой спустился, принес. Да и все. Развел тут черную магию… Кто у тебя помер? Жена?

Андреев останавливает свой странный танец. Он держит в обеих руках по бутылке виски, звезды над ним медленно успокаиваются.

– Держи, вымогатель. Нет, я не женат. Кошка у меня… Как говорят – ушла на радугу? Пей. За упокой можно.

– Гля, щедрый! Ну давай… – Бомж подходит ближе и забирает выпивку. От него невыносимо смердит. – Вискарь? Ладно… Разрешаю дальше шаманить.

Он свинчивает пробку и делает первый долгий глоток. Андреев старается не дышать, но и в сторону не отходит. Так и стоят рядом – один в позе горниста, второй с опущенной головой и поникшими плечами.

– Неплохо, – отрывается от бутылки бомж. – Очень даже. Рассказывай давай. Я ж не небо, может, чего посоветую. Кошка тоже волшебная была?

– Да нет… Самая обычная кошка. Беспородная.

– Возьми котенка, блин. Чего тут убиваться?

– Да я к этой привык… Сорок шесть лет рядом прожила, столько заклинаний извел, чтобы дольше… И все равно вот.

Бомж делает новый длинный глоток. На гранях бутылки сверкают звезды.

– Фигня это все! Я вон человека дорогого не уберег, да и то – живу как-то. А ты по кошке плачешь.

– Слушай, а я и не сообразил сразу: как ты сюда попал? Дверь-то на замке. Сам открывал.

Бомж прищуривается, становясь похож на восточного мудреца. Вряд ли только от них так воняет, хотя кто их знает.

– А я тоже волшебник, прикинь? Здесь сегодня это… Место встречи. Которое изменить нельзя. Так что рассказывай, не сбивайся!

– Воняешь ты слишком, для волшебника-то.

– Это у меня наказание такое. Сам придумал. Раз уж ничего не смог сделать, когда надо, пусть дальше все плохо будет. К тому же добрым меня никогда не считали. Я больше по боевым заклинаниям. Хочешь, разрушу что-нибудь? Не хочешь… Ну и хрен с тобой. Я пить буду.

– Да пей на здоровье! А рушить ничего не надо.

Бомж согласно булькает выпивкой, отрывается от бутылки, занюхивает рукавом.

– Зря ты, мужик, с небом беседуешь. Никакого прока. Я тоже верил когда-то, молился, жертвы богатые приносил. А потом в самый нужный момент – раз! И не успел помочь. Сам дурак. И никакие боги ничего не исправили.

– Так тоже бывает… – Андреев присматривается к собеседнику и, на свое удивление, видит сквозь вонючие тряпки, пропитое лицо и грязные пальцы, сжимающие бутылку, совсем другого человека. Мудрого, гордого, одетого в темно-синий плащ с серебряным звездами. На груди у него отсвечивает острыми лучами камень в оправе.

Этот человек может почти все – и ничего больше не хочет.

Так бывает. Правда, воскрешать мертвых и этому не под силу. Остается наказать самого себя и вечно скитаться по миру. Как и самому Андрееву, хотя причины у них разные. Один воспевает любовь, как может, через все препятствия, видя мудрыми глазами, как неоправданно жестоки люди. Второй грустит о своем короле. О преданном по глупости друге. О рухнувшем Камелоте.

Не одни они бродят по свету, иногда сталкиваясь вот так случайно. Зачем? Да кто его знает. Зачем-то…

Звезды равнодушно смотрят вниз, на мир, в котором есть любовь, но нет справедливости. Давно плюнувший на запах, исходящий от Мерлина, Ганс-Христиан сидит с ним рядом, свесив ноги с невысокой ограды крыши. Он отпивает из бокала приторно–сладкий ликер и молчит.

В свете редких окон бокал кажется почти черным, но это не так. Ликер густой и желтоватый, как Луна. Как будто ее слезы случайно капнули в бокал – смесь спирта, сахара и вдохновения для тех, кто не закрывает глаза по ночам. Для тех, кто теряет любимых, сохраняя память о них в вечных словах.

Внутри бессмертного Андерсена рождается новая сказка, в которой добро победит зло. И все останутся живы, даже король Артур.

Кошку только не вернуть, даже в сказке… Так бывает.

Очевидец

У меня появился двойник. Моей вины, да и вообще участия в этом процессе не было. Более того – я и узнал о нем далеко не первым. Обычно так и случается.

– Чего не здороваешься? – хмуро спросил Андрей. Его манера: звонить так, без привет-пока. Бизнес as usual.

– И тебе не хворать. С кем не здороваюсь?

– Со мной, чувак, со мной. Чуть не сбил в коридоре вчера, глазами похлопал – и пошел. Борзый стал?

– Сдурел? Я неделю на больничном. У меня коридор только до сортира. И обратно. По стеночке.

Андрей хрюкнул в трубку.

– Не грузи. Что, я тебя не узнал, что ли? Коридор у нас на работе, седьмой этаж, если важно. Новый костюм у тебя, кстати, говно! Слишком блестящий.

Я представил себя в блестящем костюме. Поморщился.

– Да болею я, блин. Обознался. Бывает.

– Свинтус ты, Пашка. В натуре.

Поговорили… Я бросил трубку в ворох блистеров с таблетками. Температура не спадала. Острое респираторное. Оно же вирусно-непонятное. Выключает человека из жизни дней на десять, видимо, так надо. Химчистка кармы. Раньше наблюдал только со стороны, но теперь вот так…

Опять телефон. Твою мать, горло скребет, глотать больно – не то, что говорить.

– Павлик, ты выздоровел? Молодец, правильно, долго валяться вредно. Мог бы и набрать по внутреннему, я же беспокоюсь. У нас, прикинь, хохма: Маринка замуж выходит. Пришла сегодня с новой прической, туфли, платье, аж сияет. Кто, не говорит, но, наверное, из новых поклонников. Старые устали ждать. А я вот думаю, может мы к выходным в кафе…