Юрий Мори – Обычное зло (страница 26)
Дизель погрузчика тарахтел рядом, обдавая смрадом выхлопных газов. Бригадир уже отошел, подгоняя кого-то другого. Цепь над крюком лязгала, с нее сыпались куски ржавчины, ледышки и кора от предыдущих бревен.
Седьмой год на зоне. Пусть для бывших сотрудников, пусть без изуверских зэковских понятий, но… Лагерь есть лагерь, никак не пионерский. Да и нет уже давно никаких пионеров, как Союз развалился, так и кончились. Теперь каждый сам за себя, а в ответ на «Будь готов!» отвечают «Ага, давай!», протягивая липкие ладошки.
Он вот так и влетел в девяносто восьмом, протянул… Взятка в особо крупном? А вы, сволочи, на капитанскую зарплату прожить не пробовали, особенно после кризиса, когда ее на четыре блока сигарет хватало?
Молчите тогда уж. Мол-чи-те.
Просто вас не поймали.
Налетевший ветер смахнул вонючий выхлоп погрузчика в сторону, немного подсушил мокрый лоб, но и только. Крюк зацепился за проволочную петлю, потащил бревна вверх. Метельский отскочил назад, поглядывая на качающиеся над головой стволы.
Снег, чертов мордовский снег под ногами, вытоптанный уже до блестящего катка сапогами зэков.
Он поскользнулся и плюхнулся на задницу. Хотелось откинуться на спину, закрыть глаза и помечтать о том, что все могло быть совсем не так. И не полтора года впереди этих долбаных стволов, крюков, выхлопных газов и мерзкой баланды, а что-то гораздо лучше, светлее, чище…
Звезды? Их здесь и не видно.
Капитан вздрогнул, машинально вытер совершенно сухой лоб рукавом форменной рубашки и открыл глаза: Пилот откинулся на спинку кресла, его трясло как в лихорадке. Руки били по столу, сметая вниз тарелки, недопитый бокал, звенели упавшие в темноту вилки-ножи.
– Пэзээрка! – орал он. – Уводи машину, уводи! С-сука, чехи!!! Твари…
Он захлебнулся криком, тело выгнулось, чудом не соскользнув под стол вслед за разбитой посудой. Пилот хрипел, из-под стиснутых на прикушенной губе зубов сочились капли крови, темной, почти черной в праздничной полутьме.
– Шатой, – вдруг совершенно спокойно сказал он. – Это было там.
Вита, вместо того чтобы помочь, как ей и полагалось по штатному расписанию – биолог и врач, как иначе? – вскочила с места и закрыла лицо руками, отходя все дальше и дальше от стола.
– Не трогай меня… Не трогай. Не трогай, гад! – исступленно шептала она. – Если я шлюха, это не значит, что… Убери нож, псих, убери! Нет у меня денег. Милиция!!!
Последнее слово она даже не выкрикнула – выдохнула на пределе, разрывая легкие.
Вита резко согнулась, словно ее ударили в живот. Вздрогнула, едва не упав. После этого только стонала, словно ни слов не было, ни сил эти слова зачем-то произносить вслух.
– Лева, выключай это все! Выключай к чертовой матери, говнюк! – заорал Капитан. Иллюзия другой жизни от искина оказалась слишком неожиданной. О чем там думают эти долбаные руухе… О чем думала команда земных психологов, если допустила, что такое может случиться.
– Принято, Капитан, – откликнулся баритон. – А что не так?
Рубка приобрела прежний вид, ни следа от иллюзорного пространства, фонаря, стола и посуды. Чистый дизайн руухе, похожий на кошмары сюрреалиста.
– Зачем ты это нам показал? – взревел Капитан, вскакивая с места и бросаясь к Пилоту: тот грузно осел на кресле, откинув голову назад. На висках вздулись вены, из прикушенной губы вниз стекала струйка крови. – На хрена нам это?!
Вита наконец выпрямилась. Сделала несколько шагов походкой деревянной куклы, опустив руки, потом снова согнулась. Ее резко вырвало на пол, который моментально втягивал в себя остатки пищи и желчь.
Лева задумчиво помычал, будто подыскивая слова. Потом заговорил:
– Вы же спросили, что было бы, если б не руухе? Вот я и послушался. Думал, вам понравится. Пилот, правда, до две тысячи пятого не дожил, вертолет сбили в нулевом. А так все вполне достоверно. Биолога спасли, три ножевых, но… А вас, шеф, выпустили досрочно. За ударный труд.
– И на кой черт нам твоя достоверность?!
Вита с трудом вытерла запачканный рот, пошатнулась и осела на пол: кульком, будто из марионетки резко выдернули все ее направляющие. Покрытие приподнялось, пошло буграми, наспех сооружая поддержку для ее ослабевшего тела. Биолог откинулась на эти выросты и замерла.
– Вы же должны знать, что жизнь удалась, – ответил искин. – Такие подарки иногда надо делать каждому, так велели создатели, а руухе не могут ошибаться. Шампанское и мясо я припрятал, если что. Не переживайте.
В рубке вновь возникла голограмма елки, на этот раз она медленно вращалась вокруг своей оси, бросая блики света от гирлянд, качающихся шаров и еле слышно шуршащей мишуры на лица людей.
Авангарда человечества, которое даже не знает, каким мог быть иной путь.
Под водой
– Кобелино, кобелино, есть одна награда – смерть! – на последнем слове голос соседки срывается в хриплый хохот. Невнятно гудит задетая ее телом труба, похотливо бормочет Муравьед. Пугачева в своем замке должна вздрогнуть и крепче обнять муляж Галкина, чтоб отпустило.
Ровное журчание душа скрывает дальнейшие слова, шорохи, движения. Вода смывает соседское соитие в канализацию и дальше, дальше. Туда, где в осклизлых трубах под нашим домом, под детской площадкой, под гаражами, пугая червей, проносится усталым поездом метро в никуда: …ерть, …ерть…
А я смотрю в зеркало над старым умывальником.
Прыщи на лбу давно уже не подростковые, просто прыщи. Русые до белесого волосы по плечи. Никакой помады – я и так редко ее достаю, а уж в ванную – зачем? И глаза… Ох, уж эти серые утиные глазки. Тьфу!
Меня зовут Анфиса. Печаль эта со мной уже тридцать три года. И я стою перед зеркалом, слушаю соседей сверху и вздрагиваю, зябко поводя плечами.
По странному капризу строителей вентиляция доносит по вертикали санузлов почти все звуки громче шепота. Этажа на три в обе стороны, затухая. Поэтому я не пою в ванной, мне стыдно. Только чищу зубы, сплевывая на покрытый трещинками фаянс, придерживаю на груди норовящий соскользнуть халат и слушаю чужую жизнь.
– Анечка… – задыхаясь, зовет мать. Встать она не может, только повышает голос.
Я открываю тугой кран и смываю белые с красными нитками крови разводы с умывальника. Прах к праху, пусть вода унесет и это.
Ненависть. Меня ведет за руку ненависть ко всем этим людям вокруг. К самой себе, не давая даже зайти к зубному. Впрочем, я вру – на платную клинику просто нет денег, а в районную поликлинику – страшно.
Вообще без зубов оставят.
– Что, мать?
Я зову ее так уже год после инсульта. Не мама, не мамочка, не… Все эти слова в прошлом, до ненависти. И до ее инсульта, превратившего человека в парализованную наполовину опухшую куклу.
– Принеси воды, Анечка.
И здесь вода. Повсюду одна вода… Не оборачиваясь, толкаю задницей дверь ванной, она бьется о косяк и со скрипом приоткрывается заново: защелка давно сломана. Новая ручка? Не смешите меня. У нас на лекарства с трудом хватает. Пенсия двенадцать, моя зарплата – двадцать три. На руки. Чистыми. Иногда я запираюсь в ванной и беззвучно плачу.
– Да, мать.
Мне пора бежать на работу, но я стою и смотрю, как она держит неловкой правой рукой стакан, проливает на себя воду. Полуприкрытый глаз дробится гранями и кажется жутковатым размытым пятном. В комнате воняет больницей, мочой и неуверенной смертью.
Мать почти роняет пустой стакан. Я иду на кухню, наливаю ей воду, со стуком ставлю на тумбочку, придвигаю ближе домашний телефон.
– Звони Сергевне, если что. Ей два этажа вверх, а мне полчаса езды. И полчаса обратно, не забудь. И с работы выпрут за отсутствие, я и так…
Она поджимает губы. Парализованная половина лица остается застывшей маской, поэтому кажется, что мать ухмыляется.
– Беги, Анечка, – невнятно говорит она и сжимает здоровой рукой одеяло в комок.
Одеваюсь по-солдатски, минуты за две, стараясь не оборачиваться. Не видеть ее за приоткрытой дверцей шкафа. Я опаздываю, шеф снова скажет, что таких работниц, как я, на порог бы…
Уже на лестнице сталкиваюсь с Муравьедом: плюгавый мужичок, с плешью и редкими зубами, мразь. Но Натаху ебет исправно, тут ничего не скажешь, то-то она напевает.
– А что, Анфиска, не завалиться ли нам вечерком в кафетерий?
Мне хочется ударить его. По-мужски, кулаком в зубы, чтобы стереть похотливую улыбочку. Чтобы не смотрел так сально, скот, хуй еще от жены не просох, а туда же – в кафе-е-терий… Гнида.
– Пошел бы ты в жопу!
Он не обижается, скалится и норовит схватить меня за задницу.
– А что? Могу и в жопу. У нас слесарь один в сервисе только туда бабу свою и пользует. Красота, говорит, тверденько все, а то пизденка расшатанная.
И улыбается. Эта тварь улыбается.
Я понимаю, что бить его уже не хочется. А вот заблевать ему потертую куртку, чтобы он охуел и отстал – да. Уворачиваюсь от растопыренной пятерни и сбегаю вниз по стертым ступенькам. Мелкая ересь дождя, запах ноября. Детская площадка. Проход между гаражей. Лужи. Короткий огрызок улицы, угол, остановка автобуса. Лезу в сумочку за мелочью и понимаю, что телефон забыла на зарядке. Мать теперь не дозвонится, как ни старайся. Мне почему-то становится тепло и спокойно. День без идиотских вопросов хотя бы от нее.
…есть одна награда – смех…
В автобусе холодно и душно. Странное сочетание, но так бывает. Негромкое радио, привычные остановки. Люди заходят и выходят, дождь за окнами превращается в мерзкую липкую пелену. А ведь придется выйти, окунуться в нее с головой.