Юрий Мори – Обычное зло (страница 27)

Пункт выдачи. Глупее работать только в пункте приема, это еще одна ступень вниз, на самое дно, где медленно гуляют призраки таджикских дворников. Выдачи. Само слово сродни вою и плачу.

Я опаздываю на три минуты, скользнув за спинами первых клиентов в сторону двери в подсобку. Марина уже работает, шефа пока нет, удача, удача… Вы-да-ча. Куртку на вешалку, бейджик на плоскую грудь слева, дежурную улыбку на лицо по центру. Под маску.

Понурой феей я появляюсь за стойкой. Глаза и маска. И напротив меня – глаза и маска. Дуэль сонных взглядов, мир без любви. И так весь день. И так – всю жизнь.

Ближе к обеду приходит соседка Натаха. Меня, конечно, не узнает: и в подъезде-то не здоровается, а уж здесь все на одно лицо. С марлевым выражением.

– Код сто тридцать два.

Даже интересно, что эта корова заказала. Явно не виагру, Муравьед и так хорош.

Тонометр? Я не спешу обратно в зал, не барыня, подождет.

Открываю белую с синим коробку, разворачиваю пленку. Прибор, смешной хобот шланга к манжете, какие-то провода. А дорогая штуковина, не по моим доходам. Матери Сергевна меряет давление старым, советским еще, уродцем с грушей, внимательно следя за пульсом через фонендоскоп. Сидит, поджав губы, вслушивается.

Дешево и сердито, как раз для нас. Для нищих.

Аккуратно роняю тонометр на стопку чьих-то коробок: разбить не разобьется, но хоть поломается что-то внутри. Раз, другой, третий, мягко, но неотвратимо.

Так ей и надо. Так им всем и надо.

Заворачиваю все как было и несу на выдачу. Забирай, тварь, забирай. Он хороший.

– Анфиса Леонидовна, нельзя ли побыстрее? Клиент ждет.

– Да, Евгений Евгеньевич.

Натаха нервно стучит акрилом когтей по стойке, пианистка хуева. Второй рукой держит телефон, понятно, что спешить ей некуда, но каков вид…

– Ваш заказ.

Она не глядя сует приборчик в цветастый шоппер и уходит. Правильно, Муравьеду надо здоровье контролировать, а то сотрется напрочь раньше срока.

День тянется соплей, за окнами темнеет, а на часах все еще шесть. С минутами. Мы работаем до семи вечера, потом надо еще в магазин, надо еще доехать.

Ноги болят. Говорят, это у всех от работы продавцом, но позже. К сорока пяти. А у меня вот уже вовсю. Бракованная модель человека, без особого прошлого, без какого-то завтра. Русая белка в колесе.

– Закрываем, – распоряжается шеф. – Марин, подвезти?

Меня не спрашивает. Скоротечный отсос – это не ко мне.

– Спасибо, Евгений Евгеньевич, – масляно соглашается напарница. Ну да совет вам и любовь, сидения только не заляпайте.

Улица, магазин, размазанные пятна фонарей, сырость, автобус.

– Мать, я дома! – бросая пакеты с едой на пол, говорю я. – Телефон забыла, вот ведь овца. Ты как?

К привычной вони подмешивается острый аромат спирта с нотками чего-то медицинского, специфического. Камфора, что ли?

Я переступаю через пакеты, не разуваясь, и заглядываю в комнату. Матери нет. Вообще нет, только развороченная грязная постель, подушка – почему-то на полу, россыпь бумажек возле шкафа. На тумбочке пустые стаканы, ампулы, ватка с пятном крови.

– Документы искали. Паспорт, полис…

Сергеевна, соседка снизу, сидит за столом, теребит в руках платок.

– И чего? – глупо спрашиваю я.

– Нашли. Не сразу только. И чего она Наташке позвонила, не могла меня подождать…

Соседка начинает плакать. Беззвучно, просто капли по щекам текут сами.

– На полчаса я, дура, вышла… Хлебушка купить… А она весь подъезд обзвонила.

На тумбочке возле моего кресла, по ночам становящегося кроватью, начинает биться в беззвучной истерике телефон. Я обхожу Сергевну, словно боясь ее коснуться, беру трубку.

– Да. Да, я. Погодите, но… Ясно. Да не глухая, все поняла. Валерьянки? Может, и выпью. До свидания, ага.

Аккуратно, будто хрустальную, кладу трубку на место, даже не сдернув с зарядки. Двенадцать пропущенных.

– Мамке твоей худо стало, а ты ж без телефона…

– Забыла.

– Да понятно… Давление померять хотела. Мне звонит, а меня нет дома. Она к Натахе, вдруг поможет. Та и пришла, прибор новый, электронный, точный.

Я почему-то вижу, как роняю его на коробки. Раз, другой, третий.

– И чего? – будто поломанная игрушка, повторяю я.

– Так это, криз… Двести на сто сорок. Мать твоя чего сказала, то ей Натаха и дала выпить. Такое же сбивать нужно срочно.

Я сажусь на материну постель. Плевать, что в куртке и джинсах, не важно это.

– Лекарства приняла, а ей совсем худо, Анечка. «Скорую» вызвали, это я уж, а мамка сознание теряет. Бредила чего-то, тебя звала. Я Наташке говорю, давай мне померяем, твоим новым электронным. А его видать заклинило, двести на сто сорок. У меня. У Наташки. Поломанный он, бракованный. Мать еле вытащили, тяжелящая… А кто звонил-то?

– Из больницы.

Сергевна шевелится, платком щеку вытирает. Теперь у нее только одна мокрая, правая.

– И что говорят?

– Да уже ничего. Валерьянки посоветовали. Пустырничку. Стресс, все-таки… Ну, и соболезнования. Не приходя в сознание.

Сергевна встает и идет к двери, не хочет мне мешать, наверное. Обходит пакеты с покупками, выходит на лестницу. Там как раз Муравьед домой поднимается, видно сейчас, откуда погоняло: рожа пьяная, голова наклонена, обводит ступеньки заплывшими глазами, словно добычу ищет. А руки врастопырку и пальцами шевелит. Охотник вернулся с холмов…

Я запираю дверь и иду в санузел, включаю воду и сажусь на холодный край ванны.

Трубы гудят, смывают под землю все, что было, все, что накопилось за жизнь, с негромким шелестом льется вода, под которой мы все живем, проклявшие сами себя. Бракованные модели человека.

Рыбаки

Лесная дорога, и до того неширокая, извилистая, больше похожая на тропинку, сузилась окончательно. Ветви не просто шуршали по стеклам машины – начали царапать борта, производя тот неприятный звук, от которого в детстве становилось тошно. Когда гвоздем по стеклу и ногтями по пенопласту. По душе – тревогой.

Дальше было не проехать.

Срубленные чьими-то умелыми руками стволы сосен лежали баррикадой впереди, некрасиво и вповалку, но надежно – не обогнуть. Прозрачно намекали: стоп. Хватит уже, дальше – ножками. Отбросьте наносное, сдерите с себя тонкую шкурку городских людей и вернитесь к природе, где что добыл – то и съел.

– Если б не «нива» была, а чего импортное – я бы сюда вообще не сунулся, – обернувшись назад, сказал Серега. – Дураков нет, краску обдирать по кустам. А этому чемодану уже ничего не страшно!

Он хлопнул рукой по рулю.

Сидевший рядом с водителем Петрович покачал лысой головой, всматриваясь в кусты за завалом. Он самый мудрый из всех, за полтинник уже, надо присматривать за обстановкой. Его сын Женька и Серегин приятель Диман, запертые на заднем сидении как в клетке – машина-то двухдверная – лениво поглядывали по сторонам. От Димана шел устойчивый запах пива, которое он успел накатить по дороге. Кислый и неприятный.

– Так что, можно вылезать? Отлить уже надо, – проворчал он. – Давайте, выпускайте.

Движок всхрапнул на прощание и затих, Серега выдернул ключ:

– Говорил, не пей! Успеется. Но ты ж самый умный…

– Жажда, чувак. Проклятая жажда. Петрович, давай на выход, обоссусь!

Самый мудрый из всей компании вздохнул и неторопливо открыл дверь, стараясь не помять ее о ствол приключившейся рядом сосны. В узком зеленом коридоре было даже непонятно: вечер это, утро, или вообще – день, просто пасмурный и не по-летнему тоскливый.

На самом деле стоял ранний вечер. Пятница же: пока все с работы по домам, переодеться, взять удочки, нехитрые пожитки и водку, собраться, доехать – как раз дело шло к восьми часам. Близкие сумерки, благодать природы и речка в полусотне шагов впереди.

Все, как и ожидалось.

С шумом откинув вперед на потертую торпеду спинку сидения, Диман выскочил следом и уже журчал, блаженно прищурившись, возле машины. Серега поморщился, но промолчал. Старый приятель, а что пьет как лошадь… Все мы не без греха.