Я с нею вино запиваю стыдом.
Когда на земле, у людей, полнолунье,
Я с ней занимаюсь любовным трудом.
Представьте — меня полюбила немая.
Немая не может со мной говорить.
Но жестами мне объяснила немая,
Что должен полжизни я ей подарить.
Куда б я ни шел и ни ехал — поверьте —
Калеки плетутся за мной по пятам.
И если даруют мне боги бессмертье,
Я это бессмертье калекам отдам.
Ведь мы о живых на поминках не плачем,
Мы плачем о Том, кто погиб на кресте.
Ведь я — поводырь — и не надобен зрячим!
Ну, что подарю я твоей красоте?
Ну, что я скажу, оскотинев от счастья,
Целуя запястья и ноги твои,
Ночным переулкам, растоптанным властью,
Ночным площадям, где грохочут бои?
О, как я унижу тебя на рассвете,
Когда спозаранок, не выдержав сна,
Уйду, чтоб стоять перед кем-то в ответе,
Как будто и ты — не любовь, а вина!
Как будто и ты не плетешься калекой
По улице длинной и мокрой, как плач,
По улице нашего подлого века,
Где даже и я — не Христос, а палач!
«Я умирал у Сретенских Ворот…»
Я умирал у Сретенских Ворот,
Ко мне пришел Последний переулок,
Как Веневитинов — кусая нежный рот,
Как Мусоргский — велеречив и гулок.
И слов его я не успел понять,
Расшифровать последнее объятье…
Привычка жить — последнее занятье,
Которым боги тешили меня.
«Я научился гибельной работе…»
Я научился гибельной работе —
Бежать навстречу полночи азийской.
Так маршалы бросают вслед пехоте
Растоптанный порядок диспозиций.
Так Грибоедов уезжает, бедный,
Выклянчивать кончину и куруры,
Россию бросив, словно грошик медный,
В подол какой-то деревенской дуры.
И я уехал. Ветреная полька
Еще кружит салоны Петербурга,
И чей-то плач летит из переулка…
Безжалостна ко мне пустыня Ольга.
Поднять бы ставни воспаленных век,
Испить бы мне — сырой водицы хотца…
А мне прохожие: «До ближнего колодца
Тебе полжизни ехать, человек!»
«Один — без жены, без подруги…»
А. Блюменфельду
Один — без жены, без подруги,
Приятеля сплавив в Москву,
Неделю я прожил на Юге,
Не зная, зачем я живу.
Бездельем измученный странник,
Все ждал я чего-то — и вот
Меня заманил в обезьянник
Скучающий экскурсовод.
В тени сикомор и бананов
Жестокий Господь сотворил 
