Юрий Милославский – Скопус. Антология поэзии и прозы (страница 66)

Просто верю я в тебя, Конвоир. И начищена луна кирпичом, Будто небо нарядили в мундир. Слушай, небо, я боюсь умереть, Слушай, можно — я еще поживу? Я смотрю и не могу не смотреть В полицейскую твою синеву. Я не верю ни лесам, ни лугам, Верю слову твоему — «Подыхай!». Я молюсь твоим смазным сапогам, Я молюсь твоим усам, Вертухай. Надо мною ты роняешь слезу. Ты ведь знаешь — я тебя позову. Словно рыба, за тобою ползу, Брюхом вспоротым пятная траву. Я ведь страху научился не вдруг, Хоть давно с твоей повадкой знаком, Мой безносый, мой единственный друг Ты недаром стал моим двойником. Сколько раз я обнимал, не любя! Как мне верилось, что страстью горю! И не знал, что обнимаю — тебя, И с тобою лишь одним говорю. Нам с тобой легко вековать, Сапогами приминая траву. Ты кукушке прикажи куковать — Пусть я буду, пусть еще поживу…

«В игрушечной скворешной синагоге…»

В игрушечной скворешной синагоге Румынский ребе отпускает хохмы. И безъязыко воют эмигранты. Плачь, тетя Соня! Рви седые лохмы! Ты не увидишь знаменитой Федры В старинном многоярусном театре, Ты будешь блеять высохшей козою И не восплачешь чистою слезою Над пьесою «Кремлевские куранты» Идут вперед потомки Макавеев, Держа в руках игрушечные «Узи». Плачь, тетя Соня, молодость развеяв В пятиэтажном каменном Союзе.

Евгений Цветков

Удача

Памяти А. Грина

Сэт не летал на далекие планеты. Он был глубоко убежден в том, что чудо — вроде вывернутой наизнанку рубашки. Надо снять с себя одежду окружающего и вывернуть ее наоборот. Тут все и начнется.

— Послушай, Сэт, — сказал ему однажды знакомый пилот, — а тебе самому довелось хоть раз вывернуться в это самое, о чем ты так много толкуешь?

Пилот летал на чужие планеты. И Сэт промолчал, только поежился от ветра.

— Ты объясни как сможешь, — приставал тот. — Я пойму…

Но Сэт снова промолчал. Медленно они шли по улице. Яркое освещение и холодный порывистый ветер создавали ощущение неустроенности и настороженности.

— Убрать бы ветер, — наконец пробормотал Сэт.

— Что ты?

— Да нет, ничего. Не люблю ветреной погоды. И слишком ярко сегодня. Знаешь, ответить тебе непросто. А объяснить и того труднее. Ведь это, как больные зубы. Либо они у тебя есть, и ты понимаешь эту боль. Либо их нет, тогда бесполезно. Ты не знаешь зубной боли, и все тут.

— Ну это свинство, — в запальчивости воскликнул пилот. — Свинство так говорить. Я, мол, знаю, но как тебе, дураку, объяснишь?! Слишком ты много на себя берешь.

Сэт вздохнул.

— Да не беру я ничего на себя, — сказал он. — Только пойми: есть вещи, которые объяснить труднее, чем алгебру или геометрию. Нет для них общедоступной логики. А ведь только ей мы верим в наш просвещенный век. Пойдем лучше, посидим где-нибудь.

В маленьком накуренном помещении ресторанчика было тепло и разгоряченно радушно. На скатерти желтели пятна, но поданное пиво оказалось свежим и холодным. За соседним столиком одиноко сидел пожилой человек с наружностью не то отставного военного, не то бывшего бармена. Круглое мясистое лицо, коротенькая щеточка усов. Из-под набрякших век холодно смотрели равнодушные глаза неопределенного серо-голубого цвета.

Неожиданно на его лице появилось нечто вроде улыбки, и он хрипловато протянул:

— Привет, Сэт. Не узнаешь?

И, не дожидаясь ответа, подсел к их столику. Сэт улыбнулся в ответ и протянул ему руку.

— Это Тилли, — представил он пилоту вновь подсевшего.

— Кстати, вот у кого можно обо всем расспросить. Он нам послужит если не доказательством, то примером. Послушай, Тилли, мой товарищ жаждет узнать о мире, что шиворот-навыворот, или, попросту говоря, о чудесах. Я так тебя понял?

— Ну, если хочешь, то пусть это будет о чудесах.

— Тилли, расскажи нам о чуде, у тебя оно было, Тилли, не так ли?

— Сэт, я уже стар, а ты все еще обращаешься ко мне как к ребенку. Какое там, к дьяволу, чудо. Вся моя жизнь — это сплошное и безысходное чудо. Ты хочешь заставить меня рассказывать автобиографию? Не слишком ли это жирно для такой скромной персоны? Кто твой приятель, кстати?

— Он пилот, Тилли. Он летает в чужие миры, а хочет чудесного здесь, в мире нашем. Понимаешь, хочет. Да не надо нам твоей биографии. Ты лучше расскажи о том случае, когда, помнишь, тебе безумно повезло. Такое бывает редко. А раз редко, значит — чудо. А чудо — это и есть мир шиворот-навыворот.