Юрий Милославский – Скопус. Антология поэзии и прозы (страница 68)
Скрипнули тормоза автобуса. Дверцы лязгнули, и посыпались люди. Он пришел в себя, грустно вздохнул, ощутив себя каким-то старым и деревянным. Плеча коснулась чья-то рука. Резко обернулся.
— Клара?!
— Здравствуй, Тилли. Ты не рад меня видеть?
— Ну что ты, — он смешался, — очень рад. Я сам хотел к тебе зайти.
— А я пришла сама.
Тилли насторожился.
— Ты видела старого Фокса?
— Нет. А что?
— А как же ты меня нашла тогда и… зачем? — Тилли спрашивал, осторожно выбирая слова, запинаясь, хотя внутри все кричало одним вопросительно-восклицательным криком.
— Ты не понял меня. Я была у своей тетки. Она здесь живет неподалеку, и увидела, как ты стоишь с полчаса, озираешься и вообще в какой-то растерянности. Вот и решила подойти спросить. У тебя все в порядке?
— Не совсем, Клара.
— А что случилось, ты заболел?
— Нет, у меня просто слишком много денег.
Она расхохоталась.
— Но это же значит, слишком все в порядке.
— Действительно, слишком…
— Но что с тобой?!
Он молча смотрел на нее. Улыбка сошла с губ девушки.
— Привет, Тилли. Говорят, ты выиграл много денег?
— Здравствуй, Тилли. Говорят, ты богач теперь.
Знакомые наперебой с ним здоровались. Совали руки, похлопывали по спине. Он стоял и молчал. Голоса доносились вроде издалека. Из пустого и беззвучного он видел маленькие фигурки, себя, Клару. Юркие автомобильчики. Клетчатые коробочки домов. Потом уже весь город. Все дальше, дальше, и только совсем рядом монотонно бубнил кто-то: «…Тилли, Тилли, Тилли-бом. Загорелся кошкин дом. Тилли, Тилли, Тилли-бом…»
Старый Тилли замолчал. Сэт потягивал пиво. Пилот, внутренне скучая, тем не менее изобразил на лице готовность слушать дальше.
— Ладно, не буду утомлять вас перечислениями. С того дня мне просто везло, и этого достаточно. И вот через месяца два-три я понял, почему тот человек, что дал мне лоскуток удачи, был так мрачен. Слишком большое везение, ребятки, еще тягостнее, чем неудачи. Собственно, жить стало незачем.
Он замолчал. Потом неожиданно захихикал.
— А сколько раз я пытался избавиться от этой тряпицы.
Она, как бальзаковская шагреневая кожа, не горела, не выбрасывалась. А отдать другому боялся.
— Чего же вы боялись? — вежливо спросил пилот.
— А вот Сэт вам может объяснить.
Сэт молчал. Пилот, вопросительно на него глядя, налил себе пива. Вся эта история начинала ему откровенно надоедать. Да и не верил он, говоря по правде, ни единому слову этого неухоженного старика. Сэт пошевелился и спокойно ответил:
— Видишь ли, удача мстит тем, кто от нее отказывается. Это все равно, что падать с горы. Чем выше забрался, тем опаснее и больнее. Неудачи упорствуют и удерживают. Везение просто мстит.
Пилот кивнул, хотя ничего не понял. Затем снова посмотрел на Тилли.
— Чем все это кончилось?
— Я ее отдал.
— И ничего не случилось?
Тилли молча выдвинул из-за стола ноги и приподнял старые замусоленные штанины. Пилот увидел два протеза.
— Я в тот же день попал под трамвай…
История становилась тягостной. Сэт молча продолжал потягивать пиво. Тилли тоже замолчал. Нужно было расходиться. Пилот сделал еще одну попытку:
— А кому вы отдали эту тряпичную удачу? — сострил он.
— А вот Сэту.
Пилот посмотрел на Сэта. Тот спокойно полез в карман и вытащил маленький лоскуток материи. Подержал его некоторое время на ладони, затем резким движением попытался стряхнуть на пол. Лоскуток будто прилип к его пальцам.
— Вот она самая, — он зажег спичку и поднес ее к тряпке.
Спичка, догорев, погасла. Он бросил ее в пепельницу. Лоскуток не загорелся.
— Видишь, старый Тилли не врет, — прохрипел старик.
Официант принес еще пива. Пилот устал. Все казалось ему каким-то фокусничеством на уровне балагана средней руки.
— Ну а тебе она не стала в тягость? — спросил он, чтобы как-то поддержать беседу.
— Нет, — Сэт спрятал тряпочку в карман, — у меня почти нет желаний, поэтому удача бессильна.
Наступило молчание. Пора было уходить. Пилот все же не выдержал:
— Знаешь, Сэт, откровенно говоря, я не ожидал от тебя мистических историй. Мне они всегда не нравились. Но, в конце концов, я сам напросился, так что уж объясни, будь любезен, при чем здесь твоя излюбленная вывернутость наизнанку?
— Изнанки, пилот, просто нет. Или, если хочешь, она только и есть. Живем-то мы в изнаночном мире. А лоскуток настоящий, без подделки.
— Почему же он тогда мстит, этот настоящий мир?
— Счастье одного, несчастье другого.
— Я не понимаю твоих иносказаний, — пилот разозлился. — Сожалею, что потащился с тобой сюда. — Он посмотрел на часы. — Мне пора.
Ресторанчик пустел. Сэт поднялся и позвал официанта.
— Ну, спасибо тебе, Тилли, за рассказ, — сказал он и пожал старику руку. — Пошли, — обратился он к пилоту.
Они вышли на улицу. Ветер к ночи усилился и теперь гулко, распластавшись, бесчинствовал в узком переулке. Фонари раскачивались, как китайские болванчики. Круг, свет. Круг-свет. Сэт поднял воротник, поежился. Пилот, глубоко засунув руки в карманы, пытался придумать какую-нибудь фразу на прощание. Ветер носился с шелестом и присвистом. Вот он яростно начал отдирать какой-то плакат, потом остановился передохнуть на мгновение и неожиданно всей своей пружинящей массой ринулся на будку мороженщика, подфутболив по пути кем-то брошенную газету. Шелестя и переворачиваясь, как вялое тело утопленника, она мягко перевалилась на мостовую и, подхваченная новой волной, исчезла в подворотне напротив.
— Послушай, Сэт, — голос пилота подрагивал от волнения, — у тебя же нет желаний, ты сам сказал. Отдай мне…
Сэт резко остановился. Глянул остро.
— Ты все напутал, пилот. И до, и после. Той удачи не существует. Тилли просто пьяница, а ноги потерял еще в детстве.
Он повернулся и, не попрощавшись, зашагал прочь. Ветер ловко вывернулся из-под дома и швырнул в лицо пилоту горсть пыли. Впереди, пошатываясь, брела фигура пьяного. Сквозь шум ветра долетело: Тилли, Тилли, Тилли-бом… загорелся кошкин до… последнюю согласную проглотил ветер.
Яков Цигельман
Похороны Мойше Дорфера
(отрывок)
— Любители несчастные! Любители дурацкие! — стучит он палкой о каменный пол вестибюля. — Самовлюбленные глупцы, неудовлетворенные бездари!
Сандлер, Гершков со своей Бетей, Эпштейны оглядываются: слышит ли кто? Старик окончательно сходит с ума! Это безобразие нужно немедленно прекратить! Старик должен отдыхать!
— Ну! Вы будете репетировать? Вы будете шевелиться?.. Макс в постели тоже такой истукан? — спрашивает он Хаю.
Хая возмущена: у нее в парикмахерской таких штук себе не позволяют! Это переходит всякие пределы!