Юрий Милославский – Скопус. Антология поэзии и прозы (страница 58)

Я живу в угловом доме на улице Дмитриевского, а работаю в экскурсионном бюро, расположенном в ГМИИ им. Пушкина.

Каждый день, уже семь лет подряд, и по всей видимости все оставшиеся годы моей жизни, буду ходить по такому кругу: ул. Дмитриевского — Метростроевская — Кропоткинская площадь — Волхонка, и обратно: Волхонка — Кропоткинская площадь — Саймоновский проезд — Курсовой переулок — 2-ой Зачатьевский переулок — 3-ий Зачатьевский переулок — ул. Дмитриевского — Зачатьевский монастырь, Надвратная церковь (постою, поотдыхаю, спешить на работу не надо) и угол Дмитриевского и Метростроевской.

Рассказ № 4

— Сволочи, — воскликнул человек в черном плаще, и рухнул на землю.

Так начинался для меня этот необычный день.

Было восемь часов утра. Я вышел из дома и направился на службу. Так я делаю каждый день, вот уже пять лет кряду. Пять лет подряд я прохожу одни и те же дома, встречаю одни и те же лица. Но сегодня первый человек, которого я встретил, был мне незнаком. Из подворотни, откуда обычно выбегала девочка лет семи, вышел, пошатываясь, пьяный человек в длинном, черном плаще и пошел к перекрестку.

Читатель, должно быть, ожидает чего-либо страшного, какого-нибудь детектива, но я вынужден его огорчить. Рассказ ни к чему подобному не имеет отношения. Это касается только меня. Это был, действительно, страшный для меня день, но, повторяю, только для меня. А для вас, читатели, это будет скучно, банально.

Почему я вообще заговорил о каком-то пьяном? — Потому, что слово «сволочь», услышанное мною с самого утра в не совсем обычной для меня обстановке, следовало потом за мной повсюду. Сперва пьяный, потом на службе, потом моя Галочка, родители, друзья — все считали своим долгом сказать слово «сволочь».

Поскольку ситуация чисто психологического свойства, то и рассказ будет аналогичного характера.

Итак, я увидел пьяного, идущего по улице, по той же улице, по которой я хожу вот уже пять лет — день ото дня. Пьяный дошел до перекрестка, и, сказав: «сволочь», — свалился. Я подошел к нему, вокруг собралась толпа, пришел милиционер — он бесцеремонно обшарил карманы пьяного, нашел документы и пробормотал: «Чистяков Иван Федорович». Я стоял близко к милиционеру и уже хотел было вступить с ним в пререкания, что, мол, не положено обыскивать пьяных, но, услышав названную фамилию, вспомнил — Чистякова Галина Ивановна. «Черт возьми, теперь ясно, — подумал я, — почему Галченок не хочет водить меня к себе.»

— Простите, — сказал я милиционеру, — я знаю этого человека, и я отвезу его домой, у него больное сердце.

Милиционер спросил у меня адрес, сверил его по паспорту, и отпустил нас. Я достал такси и вволок туда отца моего Галчонка. Он всю дорогу спал и мне с трудом удалось его разбудить, когда мы приехали. Уложив его спать в постель, я уехал на службу.

Там меня встретил наш хозяйственник, хороший парень, мы с ним не раз выпивали, и сказал, что я, сволочь, подвожу его, надо предупреждать, если задерживаешься. Я извинился.

Дорогой читатель вы, вероятно, думаете, что сейчас будут описаны все случаи, когда меня обзывали сволочью, и что это уж слишком скучно. Ну что же, может быть, так, но я говорил же вам, что это касается только меня. Кстати замечу, что этих «сволочей» я заметил только поздно вечером, придя домой, когда родитель заявил мне, что если я, сволочь, буду приходить так поздно, то он будет запирать дверь.

На службе время тянется очень долго, а как вы понимаете, я хотел быстрее увидеть мою любимую, чтобы она смогла оценить мой поступок. Я боялся, как бы это не сказалось на наших отношениях, может, ей будет неприятно, что я узнал «такое» про ее отца. Но, если подходить с человечных позиций, хотя с другой стороны… И так далее, весь рабочий день. Тем более, когда делать совершенно нечего, то только одно и остается, как думать.

В общем, я довел себя до очень нервного состояния, я вспомнил все ее нехорошие поступки, как мне казалось, и решил с ней серьезно и в последний раз поговорить.

Здесь будет уместно сделать небольшое отступление для вас, читатели, хотя это и касается меня, но если я пишу рассказ, то все-таки кто-то его будет читать.

А дело в том, что мне очень противно жить, просто противно. Я всем говорю, что это шизофрения, что это на самом деле черт знает что. И, во-вторых, мой Галченок очень хорошая девочка, и благодаря ей мне становится не противно жить, а ведь известно, что для шизофреника очень трудно расстаться со своей шизофренией.

Поэтому ясно, что достаточно малейшего толчка, чтобы меня начинали обуревать подобные мысли.

Это все, что я хотел вам сказать, читатели.

После работы я поехал в центр, поближе к ее дому, чтобы легче было договориться по телефону о месте встречи. Я ей позвонил.

Да, сперва об автобусе, правда, там ничего интересного не произошло; какая-то старуха прошепелявила: «сволочь», — я наступил ей на ногу.

Я, читатель, не фаталист, просто нельзя пропускать ни одной «сволочи», иначе рассказ может не получиться. Все-таки это очень симптоматично.

Я позвонил Гале, она подошла сама, и начала мне очень сбивчиво и волнуясь рассказывать, что какая-то сволочь (это ее слова), в доску пьяная, забралась к ней в квартиру и спала. С трудом милиция его выгнала. Так как меня не интересовало это, а интересовало, когда она сможет встретиться со мной, то я, чтобы переменить тему разговора, спросил: «как чувствует себя твой отец», — она, видимо, была удивлена, и сказала, что ее отец чувствует себя хорошо, что он сейчас в Крыму. Тут пришла очередь удивиться мне, я пробормотал, что как же так, ведь я его сегодня видел и пьяного привез к ней домой. Галя, первая сообразившая, в чем дело, рассмеялась: «ах ты, дурачок мой!»

Хоть я и обладаю чувством юмора, но мне почему-то стало очень обидно, и я повесил трубку.

С тех пор я ее больше не видел.

Я в тот день долго шатался по городу, и услышав дома еще раз «сволочь», как-то сразу успокоился. Может быть, я действительно сволочь.

Москва, 10–12.11.66 г.

Из Москвы шли открытки с одним и тем же текстом: «Сынок, дорогой! Как ты там? Господи! Чтоб ты был счастлив, а я с папкой скучаем. Сегодня у нас выпал снег. Наступила зима — третья по счету без тебя. Все здоровы, тебя очень любят и помнят. Пиши нам чаще, сынок, и всю правду о себе». Варьировалась только погода, то наступала весна, то осень, потом зима и так далее. Да и счет прожитых лет без него тоже менялся. А на обратной стороне открытки были виды Москвы, иногда, правда, попадались Суздаля, Владимира или Прибалтики, в зависимости от тех мест, куда ездили отдыхать его родители в очередной отпуск.

По субботам жизнь замирала в Иерусалиме: религиозные отгораживались полицейскими барьерами от соседних домов или кварталов, многолюдные обычно улицы Бен Иехуды и Яфо пустовали, а двери и витрины магазинов задергивались железными шторами, нищие расходились по синагогам, и лишь пожилые солдаты Хаги о чем-то тихо переговаривались меж собой, прогуливаясь с уютным «узи» на плече по затихшему городу.

«Отступись, сатана», — отдавалось с каждым шагом в голове. Кудрявые ангелочки подмигивали из окон, заигрывали, легко касаясь его лица своими крылами. Все кругом кишело ими — в тяжелом, мертвящем воздухе Иерусалима было невозможно дышать, лишь дьявольские наваждения курносеньких лиц носились с пылью и удушающим запахом цветущего миндаля.

Он задыхался, но шел, гнал от себя сатану, отмахивался от ангелочков, продирался сквозь их нежные, щекочащие кудряшки.

В то же время вокруг Москвы лежал снег. Он лежал тяжелым и уверенным грузом на каждой кочке, в каждом овраге, закупоривал кротовые норки и сусличьи. Сквозь него нельзя было пробраться, можно было лишь утопать в нем по горло, замереть, словно ель, рядом и ждать, пока снеговая шапка не покроет и тебя, не ляжет на волосы, как на ветку соседней елки. И тихо шелестеть вместе с деревом слова молитвы, белые и чистые, как подмосковный снег, спокойные и ласковые, как затихший заяц в кусту, красивые и гордые, как высокие сосны. Но два белоснежных ангела в овечьем полушубке и тут резвились, хватая с неба снежинки, перебрасываясь ими, словно снежками, и бесшумно хохоча от радости.

«Господи! Опомнись, — твердил он, поднимаясь по накаленной улице Штраус, хватая ртом остатки воздуха, — куда меня несет нелегкая!» Над городом нависало песчаное облако, будто розовая крыша из обливной глазури. Если выстрелить в него, то можно увидеть дырку, оставляемую пулей. И страшное здание Гистадрута тоже давило, наступало и двигалось за ним вот уже с четверть часа. Оно не кончалось, гигантские двери с решетками переходили одна в другую, и не было им конца. Сверху свисал серый балкон, готовый рухнуть и подмять под себя все живое. А оставалось еще два квартала — безмолвных и безлюдных квартала святого и мертвого города вверх по ужасной, но уже последней улице на его пути.

Он остановился и закурил. Затянулся и вдруг почувствовал: что-то обломилось в сердце. Его левая рука выронила пачку «Тайма». Он попробовал было нагнуться за ней, но еще раз кольнуло в груди. Он прислушался, а биения сердца не услышал. И увидел только, как ангелы подхватили и понесли его. «Воздух, поднимите выше, — молил он, — без воздуха я задохнусь сейчас». И вот уже ангелы подняли его до третьего этажа того дома, куда он шел всю субботу. Положили на подоконник и улетели. Дышать же, действительно, стало легче, только сердце не билось и левая рука безжизненно свисала вниз.