Юрий Маслов – Искатель, 1996 №4 (страница 21)

— А тебе трудно в это поверить?

— Трудно.

— А на кого Можейко пашет?

— На Редькина.

— Ради удовольствия? Или за «бабки»? Или, может быть, он голубой?

— Нет, Редькину есть кого трахать… — Климов облизал пересохшие от волнения губы. — А что если взять его на контроль?

— Идиот! Как только Можейко заметит неладное, можешь по себе панихиду заказывать! Понял?

— И останки мои вы, конечно, разыскивать не будете…

— Будем, — рассмеялся Родин. — Если деньги заранее на наш счет переведешь.

На веранду вышел Добровольский. Постоял, покачиваясь с пяток на носки, прожег друзей потемневшим взглядом и насмешливо проговорил:

— Умереть на сцене актер может. Убить — никогда! А жизнь — та же сцена. Так что настоящего убийцу вам еще искать, искать и искать. — Поклонился и добавил с ядовитой усмешечкой: — Всего доброго, господа артисты!

Память — удивительный дар. Поразительная способность жить в параллельных мирах, сдвинутых по времени. Однажды Родин разговорился на эту тему с другом-журналистом, и друг ответил, что когда он болтается в командировке и собирает для очерка или статьи материал, то, кроме дат, имен и фамилий, ничего не записывает. Память сама фиксирует нужные детали и биографические данные человека, о котором он желает написать, а в процессе писания выталкивает их на поверхность, и они, эти детали, всплывают, выскакивают, словно бутылочные пробки из воды, и ложатся на бумагу, складываясь в слова и предложения.

Примерно то же самое произошло и с Кудимовой, когда она вошла в офис Клеопатры-Румянцевой, увидела ее — красивую, восточного типа бабенку с бархатными глазами — и услышала фрагмент телефонного разговора: «Да сделай ты ей квартиру, она же знаменитость!» И память мгновенно отбросила Кудимову на пятнадцать лет назад, в кабинет Редькина, который ласковым тенорком бубнил в телефонную трубку: «Борис Ильич, она прекрасный человек, мы ее ценим и любим — патриотов нельзя не любить, поэтому убедительно прошу: дайте ей квартиру, она же будущая знаменитость! А вам зачтется — и с визой проблем не будет, и Моссовет вам навстречу пойдет — мы об этом побеспокоимся…» — И, осторожно положив трубку, рявкнул благим матом: «На небесах тебе зачтется, морда жидовская!»

— Вы ко мне? — спросила Румянцева, окончив разговор.

— Да, — кивнула Кудимова, пытаясь представить, как выглядела Румянцева пятнадцать лет назад. «Высокая, стройненькая, с большой грудью и прелестными, обманчиво-невинными глазами… Да, голубушка, Редькин, наверное, с ума сходил от желания трахнуть тебя…»

— Хотите обменять квартиру? — спросила Румянцева.

— Продать.

— Что так? — В глазах Румянцевой появился заинтересованный блеск.

— Замуж вышла. Нужны деньги.

— Вы кто по профессии?

— Массажистка.

— Квартира приватизирована?

— Да.

— Документы с собой?

Кудимова выложила на стол документы.

— Пожалуйста. Вы не против, если я закурю?

Румянцева улыбнулась и придвинула ей пачку «Мальборо».

— Если не секрет, за кого вы вышли замуж?

— Он испанец. Из Бильбао.

— У него собственное дело?

— Нет. Но работает в очень солидной фирме.

— Юрист?

— Геолог.

— А что же он у нас делает?

— Его фирма скупила двадцать процентов акций Норильского комбината…

Мицут через двадцать женщины были уже на «ты», и Кудимова доверительно шептала:

— У него шикарный дом в Бильбао — три спальни, море — рядом, яхта…

— Ты долго там была?

— Месяц — весь его отпуск. А в конце этого месяца закатила ему скандал!

— Это ж по какому поводу? — изумилась Румянцева.

«Не завралась ли? — подумала Кудимова, но, взглянув на «товарку» и заметив на ее лице неподдельный интерес к своей персоне, успокоилась. — Сейчас ты у меня, дорогая, запоешь!»

— Накинулась я на него за то, что он меня раньше не встретил, за то, что я лучшие свои годы угрохала… Сама знаешь на что… За то, что купалась не в сине-зеленом океане, а в речушке, которую приспособили для слива промышленных отходов, — Москва-реке! В общем, что я ему наговорила, лучше не вспоминать — стыдно! Но самое интересное в том, — Кудимова рассмеялась смехом счастливого человека, — что он всю эту чепуху воспринял всерьез и потащил меня в ЗАГС. И вот надевает он мне на пальчик кольцо, а я его спрашиваю: «Ты представляешь, какой я была пятнадцать лет назад?» А он: «Представляю». Когда, говорит, мы с тобой занимаемся любовью, я это очень даже представляю… Так что я теперь не жалею, что когда-то мужиков массировала — научилась кой-чему.

Этот откровенный разговор-признание подействовал на Румянцеву ностальгически. Она вспомнила молодость, институтское общежитие и комнату, где обитала с двумя веселыми подружками — Зойкой из Твери и Аней из Калуги, рестораны, лица мужчин, с которыми приходилось спать и которые уже почти стерлись в памяти, и взгрустнула и приоткрыла то, что так долго и тщательно скрывала от постороннего взгляда.

— Что было, то было! — тряхнув головой, проговорила она с веселой грустью. — Давай, подруга, выпьем за нашу грешную юность.

— С удовольствием! — поддержала Кудимова.

Румянцева достала из сейфа початую бутылку марочного коньяка, уже открытую баночку черной икры и две чайные ложки.

— Хлеба, извини, нет, — пояснила она, выглянула в приемную и сказала: — Соня, я уехала смотреть квартиру. Вернусь часа через два. Ясно?

— Пасмурно, — недовольно ответила девица. — Для всех?

— Если пасмурно, то для всех. — Румянцева защелкнула дверь на замок и вернулась к столу.

— Давай, — сказала она, разливая коньяк. — За молодость! За грешную нашу молодость!

— Я грех на душу не брала. — Кудимова выпила, закусила ложечкой икры и пояснила: — Я учиться хотела. И выучилась. Так что совесть моя чиста!

— Ты молодец, подруга, ты здраво рассуждаешь. — Румянцева закурила и посмотрела в окно. — Ты какой институт кончила?

— Очень забавный — Физической культуры и спорта.

— Так ты спортсменка?

— В волейбол играла.

— Москвичка?

Кудимова утвердительно кивнула.

— Аты?

— А я из Омска. Поступила в иняз, жила в общежитии… — Румянцева посмотрела на пустые рюмки и снова наполнила их. — За что?

— Наше дело правое — мы победили! — улыбнулась Кудимова. — Так говорит один мой знакомый, выпивая стакан водки.

— Молодец твой знакомый. — Румянцева маленькими глоточками осушила рюмку, выпустила колечко дыма и задумалась.

— Ты стипендию получала? — спросила Кудимова, чтобы вернуть новоиспеченую подругу в нужное русло разговора.

— Стипендию? — встрепенулась Румянцева. — Стипендии на жизнь не хватало. Ребята на вокзалах подрабатывали, а мы… Лежу я однажды в комнате и думаю: у кого бы денег одолжить… Вдруг влетает Зойка — это моя подруга, мы с ней и с Аней Булкиной вместе жили — и говорит: «Жрать хочешь?» — «Хочу». — «Пошли со мной». «Куда?» — спрашиваю. «На кудыкины горы, — отвечает. — Напротив нашего общежития клевый мужик проживает. Квартира отдельная, два холодильника, и оба забиты — куры, котлеты, икра, селедка и выпивка какая хочешь. Пошли!» Я стала отнекиваться, говорю: у меня жених в Омске, а она и слушать не хочет, смеется: «Твой жених уже пол-Омска перетрахал, а ты… Идем! И не дрейфь мы его втроем отбарабаним!» — «Как втроем?» — «Очень просто — там уже Анька пашет». И мы пошли…

Дверь открыл мужчина лет двадцати пяти — двадцати семи. У него было открытое, но ничем не примечательное лицо — увидишь в толпе — пройдешь мимо, — короткая стрижка и веселый доброжелательный взгляд.

— Добро пожаловать! — Он помог девушкам раздеться, по-братски обнял и сказал, обращаясь к Зое: — Как зовут твою подружку?