Юрий Маслов – Искатель, 1996 №4 (страница 19)

— Чего вытаращился? — спросил Климов. — Я тебе давно говорил, что у меня от отдела полтора человека осталось… Теперь понял, каково мне приходится?

— Узрел, — сдался Родин. — Прими мои соболезнования. — Он перевел взгляд на молодую девушку. — А вы, Таня, не расстраивайтесь — не Боги горшки обжигают.

— Я это понимаю… Но все относятся ко мне с такой несерьезностью, что… — Таня, не договорив, улыбнулась, и ее печальные глаза-блюдца стали еще печальнее, а верхняя, по-детски пухлая губа предательски задрожала — вот-вот девочка заплачет.

— Все нормально, — сказал Родин, бросив на Климова сочувствующий взгляд. — Что-нибудь сыскал?

Климов прошел в угловую комнату, где стоял небольшой полукруглый буфет, напоминающий старинную башню с бойницами, открыл левую створку, извлек квадратную коробочку, в которой хранились всякие там женские безделушки — цепочки, брошки, серьги, колечки — и, помолчав, сказал:

— Красин, помнится, говорил, что у Добровольского, вернее, у его матери сперли все документы и кое-что из благородного металла… Документы, понятно, уничтожили, а вот золотые колечки, браслетики… Как ты думаешь?

— Хорошая мысль, — кивнул Родин. — Звони Добровольскому, пусть срочно прикатывает.

— Но ведь там Яшка…

— Яшка нас не узнает. Где телефон?

— В соседней комнате.

Родин набрал номер Добровольского.

— Игорь Николаевич?

— Да.

— Родин беспокоит. Игорь Николаевич, мы на даче Глазова кое-что нашли… Не могли бы вы подъехать?

— Нет проблем. Давайте адрес.

— Пахра. Улица Некрасова, дача номер девять. Вы хорошо в Подмосковье ориентируетесь?

— Меня шофер довезет.

— Он с вами рядом?

— Да.

— Дайте ему, пожалуйста, трубочку. Я объясню, как проехать побыстрее.

— Я вас слушаю, — раздался голос Колберга.

— Яша, Родин говорит. Вези клиента на дачу Глазова. Меня и Климова ты никогда не видел. Понял?

— Да знаю я этот писательский кооператив, — проворчал Яша. — Через час будем. Ждите.

Родин положил трубку, посмотрел на Таню, затем на Климова и сказал:

— Вы продолжайте здесь копать, а я навещу соседа Глазова — Голодарского Эдуарда Петровича. Писатели — народ наблюдательный, так что, не исключено, что узнаю нечто примечательное.

В студенческие годы Родин представлял себе писателя примерно так: тощ, узкогруд, росточком, как говорят, метр с кепкой и вечно чем-то болен. Чаще всего чахоткой, как, например, великий Жюль Верн. И это представление держалось в нем до тех пор, пока он не побывал в Ялте и не посетил дом-музей Чехова. Увидев на вешалке неимоверной длины пальто, Родин пришел в негодование, подумал: «Фальсификация, за неимением настоящего подсунули с чужого плеча». Он подозвал экскурсовода и строго спросил: «Чье?» «Антона Палыча», — ответил озадаченный экскурсовод. «А какого же он был роста?» — «Метр девяносто шесть». Поэтому, корда Родин увидел писателя-фантаста, да еще доктора биологических наук Эдуарда Петровича Голодарского — рослого, широкоплечего мужика с крепкими, по-крестьянски жилистыми руками, окладистой бородой и абсолютно голым, блестящим, как спелая тыква, черепом, он нисколько не удивился.

— Значит, частный сыск, — сказал Голодарский, ознакомившись с документами Родина. — Хорошо зарабатываете?

— Все зависит от клиента. — Родин неопределенно пожал плечами.

— Проходите.

Кабинет писателя представлял собой нечто среднее между зоологическим музеем, оружейной мастерской и складом книг, которыми в беспорядке — как потом оказалось, кажущемся — были завалены грубые, по всей вероятности, самодельной работы полки. Голодарский раскрыл пачку «Казбека», закурил и предложил гостю.

— Спасибо, — отказался Родин.

— Что вас ко мне привело?

Родин подумал и решил, что такого льва, как этот писатель, можно ошарашить только самым неожиданным вопросом. И он спросил:

— Вы с Глазовым когда-нибудь выпивали?

Стрела достигла цели. Лицо Голодарского на миг застыло и превратилось в маску, которая выражала только одно — недоумение.

— Так вы можете ответить на мой вопрос или нет? — стараясь не рассмеяться, повторил Родин.

— Никогда! — прорычал Голодарский. — А вот с его покойным батюшкой Павлом Александровичем Глазовым — довольно часто.

— Он что, был один из тех людей, с которыми приятно выпивать?

— С ним приятно было делать все: ходить за грибами, выпивать, ловить рыбу и просто трепаться — эрудит, прекрасный собеседник — в отличие от многих он умел слушать — и, естественно, шикарный собутыльник! — Голодарский вскинул сжатую в кулак руку. — Не пьяница, а собутыльник. Разницу улавливаете?

— Улавливаю.

— И с юмором у него в порядке было — по части розыгрышей он, можно сказать, в классики попал. Вам известно, как он разыграл Ефремова?.. Нет?! — изумился писатель. — Сейчас я вам расскажу. Очень поучительная история… Значит, так… У руля Малого театра поставили Ефремова. Старики — Грибов, Борис Ливанов, Глазов возмутились: как так? Какой-то мальчишка из «Современника» на классику замахнулся! В общем, объявили маленькую забастовочку — все разом заболели. Тогда Ефремов, не желая осложнять себе жизнь, решил пойти на компромисс — поставить спектакль «Соло для часов с боем», в котором все старики были бы заняты. И, значит, шлет с рассыльным Глазову записку: «Прошу вас явиться такого-то числа на репетицию в художественную часть». А мы с Глазовым как раз выпивали, а потому находились в прекрасном настроении… Паша, значит, переворачивает записку и на обратной стороне пишет: «С каких это hop художественное целое должно ходить в художественную часть?» Представляете? — Голодарский залился густым, раскатистым смехом.

— С большим, видать, достоинством был человек, — улыбнулся Родин. — А что вы можете сказать про его сына?

— Бездельник! А что про бездельника можно сказать? Случайные встречи, случайные знакомства…

— Меня интересуют знакомства.

— Если человек для меня не интересен, я предпочитаю в его жизнь не заглядывать. Так что извините, — развел руками Голодарский.

— Понятно, — сказал Родин. — А Конькову Маргариту Петровну вы не знали? Она некоторое время жила на даче Глазова.

— Как не знал! — заволновался Голодарский. — Я, можно сказать, оказался свидетелем ее смерти.

Родин мгновенно почувствовал себя охотником, заслышавшим могучий, упоительно-радостный глухариный стон.

— Вспомните, пожалуйста, подробности, детали…

Голодарский опечалился, и лицо его стало похоже на печеное яблоко.

— В тот день было жарко, мне не работалось, и я пошел прогуляться. На берегу речки остановился — встретил знакомого поэта, Анатолия Продольного; он, конечно же, стал мне сразу свои новые стихи читать. Я слушаю, а сам думаю: лучше бы ты, паразит, мне должок вернул. И вдруг — вскрик! Оборачиваюсь — на берегу суматоха, все бегают, прыгают, кричат… Я, значит, стою, наблюдаю и неожиданно вижу то, что никто не видит, ибо это можно было увидеть только со стороны… В этой суматохе был абсолютно спокоен, а потому и хорошо смотрелся молодой парень, лет тридцати, брюнет, загорелый, с прекрасно развитой мускулатурой… Он неторопливо оделся — джинсы, кроссовки, синяя рубашка с короткими рукавами — закурил и как ни в чем не бывало потопал на дорогу, которая ведет в город.

— Больше вы его не видели?

— Нет.

— И раньше не встречались?

— Нет.

— Что у него было в руках?

— Спортивная сумка.

— Как быстро вы его потеряли из вида?

— Он свернул за угол и… как сквозь землю провалился. Я даже подумал, что у него там стояла машина.

— Что вы можете выделить в его поведении?

— Неторопливость, плавность движений, спокойствие.

— Лицо запомнили?

— Резко очерченное, прямой нос, острый, но опять-таки спокойный взгляд, хороший подбородок — квадратный, с ямочкой, прическа короткая.

— Узнаете при встрече?

— Без всякого сомнения.