Юрий Маслов – Искатель, 1996 №4 (страница 18)

— Скоков, кроме кефира, ничего не употребляет, — расхохотался Родин. — А сегодня можно?

— Пей, — раздобрилась Кудимова и, взяв бутылку коньяка, налила ему почти полный стакан. — Но ешь! — И придвинула ему холодную телячью ножку.

Родин выпил, заметно опьянел и уже без всякой обиды, скорее из любопытства, сказал:

— Марго, а почему ты с этим вопросом, я имею в виду мальчика, которого ты собираешься родить, не обратилась ко мне… ну, скажем, лет пятнадцать назад?

— А потому что дура была, — простонала Кудимова. — Обиделась на тебя за то, что ты в свое время отказался дать показания против этого дерьма Редькина. Я ведь в то далекое и, как сейчас многие думают, золотое времечко действительно верила, что в нашем рабоче-крестьянском государстве самое дорогое и ценное — человек, защитят, мол, не дадут в обиду. А на поверку все наоборот вышло: правительству и нашим славным правоохранительным органам плевать на человека! Я теперь иногда с ужасом задаю себе вопрос: а я ли это была? В кого, дура, верила? Кому? Не сплю ли? Теперь этот красивый, страшный и долгий — почти целая жизнь — сон кончился. Очнулась я, осмотрелась — кошмар какой-то: вместо квартиры — конура одноклеточная, ни семьи, ни ребенка!..

Лоб Кудимовой прорезала глубокая, горькая складка. Она закурила, выпустила струйку дыма и, бросив злой, горячечный взгляд на Иванушку-дурачка, глумливо улыбающегося со стены, печально проговорила:

— Вот идеал русского народа! Ни царь Петр, который окно в Европу прорубил, ни Ломоносов, который Академию наук создал, ни Горький, который, не подумавши, ляпнул: «Человек — это звучит гордо!» А безродный Ваня, развеселый пьяница и бабник, живущий одним днем! Завтра — хоть трава не расти! Будет день — будет пища. Не будет — печка есть. На ней в коммунизм и въедем. Въехали! — Кудимова истерически рассмеялась. — При керосиновой лампе родились, при ней, родимой, и помрем!

Родину вдруг стало страшно. Он всегда считал, что в их разрыве виновата Кудимова: она послала его к чертовой матери, когда он отказался свидетельствовать против господина Редькина. Оказывается, не все так просто. Да, она указала ему на дверь, но из высоких соображений, соображений веры, справедливости, законности, и он это понял, но вместо того, чтобы доказать любимой целесообразность своего поступка, помочь ей оправиться от удара, подставить плечо, утешить, смиренно ушел, встал в позу обиженного и разочарованного и от этой своей разочарованности по субботам пил с друзьями водку и пользовал девок из «блядского» отдела.

— Прости меня, Марго! — Родин, уже плохо соображая, налил себе еще полстакана, выпил и только тут вспомнил, что он — на машине. — Марго, а как я доеду?

— Не беспокойся, я тебя довезу.

— Начинаю понимать преимущества женатого человека.

— Это хорошо, — ласково проговорила Кудимова. — Закусывай, закусывай — у меня дома шаром покати.

— А чем мы будем заниматься, когда приедем домой?

— Любовью, дорогой!

И они действительно всю ночь занимались любовью.

Дачу Глазова Родин нашел без труда — по «Волге» Климова, которая стояла на улице Некрасова напротив массивных дубовых ворот. Он поставил своего «жигуленка» рядом, запер дверь и вдруг почувствовал странную дискомфортность, беспокойство и тревогу, родившуюся внутри него по совершенно непонятной причине. Он осторожно повел головой влево, вправо, прислушался к легкому поскрипыванию гладкоствольных сосен, разлапистых елей, которые раскачивались в такт порывам шалого ветра, щебетанию птиц, и радостно, беззвучно рассмеялся — понял свое состояние: он настолько привык к городскому шуму — бесконечному, как грохот водопада, вою машин, скрипу тормозов, базарной толпе, милицейским свисткам и ругани, что природа в первый момент подействовала на него, как солнце на слепого, которому после длительного лечения наконец-то сняли с глаз повязку.

«Действительно, мы все ослепли и оглохли в этом проклятом городе, — подумал Родин. — А когда-нибудь вымрем — он нас сожрет». Придя к столь печальному заключению, он глубоко вздохнул и открыл калитку.

Участок у Глазова был огромный — гектар. В бывшем СССР такие участки давали только отставным генералам, народным артистам да лауреатам Сталинских премий. И дачка была соответственная — двухэтажная, с большой верандой, на которой когда-то Глазов-старший с гостями попивал коньячок или гонял чаи, витиеватым балкончиком — наблюдательным пунктом местного значения — и деревенской банькой, спрятавшейся за высокими деревьями в углу участка.

По узкой, петляющей в зарослях кустов тропинке Родин прошел к дому, который вблизи являл собой зрелище довольно плачевное: фундамент осел, нижние бревна растрескались и покрылись плесенью, ступеньки крыльца покосились и сгнили, краска на оконных рамах облупилась, в общем, на приеме у врача инвалидность ему была бы обеспечена.

Родин поднялся на веранду, толкнул дверь. На кухне сидели два гоголевских персонажа — Иван Иванович и Иван Никифорович и, о чем-то тихо и мирно беседуя, попивали водочку. «Понятые, — определил Родин. — Ооыск — дело долгое, вот Костя и расщедрился — угостил».

— Здравствуйте, — сказал Родин. — Приятного аппетита!

— Благодарствуем! — старички легко для своих лет подскочили, поклонились и выжидательно замерли, буравя его вопросительными взглядами — будет нагоняй или нет? Родин взмахом руки усадил их на место, улыбаясь, спросил:

— Где начальник-то?

— Наверху они, — ответил тот, кто был похож на Ивана Никифоровича.

— С барышней, — добавила копия Ивана Ивановича.

Родин удивился, но ничего не сказал — так, мол, и должно быть. Затем прошел в комнаты, осмотрелся и остался доволен: внутри дом выглядел совершенно пристойно — эдаким помещиком среднего достатка, постаревшим, обрюзгшим, но еще не утратившим желания приударить за соседкой. Способствовала этому украшавшая его старинная мебель.

В свое время москвичи, переезжая из центра на окраины, в слепленные на скорую руку блочные девяти- и двенадцатиэтажки, расставались со старой мебелью без сожаления — дарили соседям, выкидывали на свалку, а в лучшем случае вывозили на дачу или сдавали в комиссионку, где ее за бесценок же и продавали. В моду вошла современная фанерная мебель — стенки, журнальные столики на тонких ножках-хворостинках, не менее изящные обеденные столы, по которому уже не грохнешь в гневе или радости кулаком — разлетится вдребезги, под стать им миниатюрные табуреточки и узенькие, без стекол, книжные полочки; а старая мебель, как мудрый дальновидный политик, сообразив, что мода — явление временное, что человек все равно когда-нибудь устанет от однообразия современного интерьера, вспомнит и потянется к прошлому — удобному, с мягкой полукруглой спинкой креслу, широкому письменному столу (за хорошим столом хорошо и работается), вместительному комоду, — стала дожидаться своего часа. И дождалась. Цены на нее подскочили не в два-три раза, нет, в тридцать раз, а на некоторые предметы — в сотни.

Родин ходил из комнаты в комнату, рассматривал все эти псише и були, ампиры и жакобы, «павлы» и «Николаи», выполненные из карельской березы, черного резного дуба, красного дерева, и любовался разнообразием форм, изяществом отделки, необычностью — бронза, малахит, перламутр — инкрустации.

Заскрипела лестница. Родин обернулся и увидел, что со второго этажа спускается Климов, а вслед за ним — юное и прекрасное воздушное создание лет двадцати — двадцати двух.

«Он с ума сошел! — подумал Родин. — Взять с собой на задание… любовницу! Свозил бы ее лучше в Ботанический сад».

— Знаю, о чем думаешь, — проговорил Климов, здороваясь, — знаю и почему ты так думаешь. — Он хлопнул Родина по плечу. — Ты — старый развратник и бабник, и тебе никогда не понять нормальных человеческих отношений. — И добавил, посмеиваясь: — Между мужчиной и женщиной. Знакомьтесь… Татьяна Благонравова, студентка четвертого курса юрфака, следователь Московской прокуратуры, имеет в производстве восемь дел. И все «мокрые».

— Очень приятно, — сказал Родин, — скептически улыбаясь. — Вы давно с ним знакомы? — Он кивнул в сторону Климова.

— Два месяца.

— И все это время он так бездарно шутит?

— К сожалению, Константин Иванович не шутит, — наливаясь пунцовой краской и опуская глаза, строго проговорила Таня. — Я действительно следователь прокуратуры.

Настала очередь краснеть Родину. Краснеть от злости и возмущения. Он вспомнил Бориса Волынского, Алексея Градова, его напарницу Риту Донецкую, Володю Осокина, с которыми работал по предыдущему делу, делу Крайникова и Пшеничного. Эти ребята могли быстро и точно вычислить, кто против них играет, в считанные часы обезвредить банду, найти и уничтожить предателя, даже если он сбежал и укрылся на шумных улицах Тель-Авива, захватить поезд, самолет, устроить переворот в конце концов, а их, как оловянных солдатиков, вывели за штат, выгнали, уволили, объяснив это тем, что спецподраз-деление, в котором они служили, расформировано.

«О чем вы, безмозглые идиоты, бараны в генеральских мундирах, думали, когда отправляли в запас тех, кто мог вас в минуту опасности защитить? — продолжал размышлять Родин. — Спасти от взявших вас за горло коррумпированных чиновников, взяточников и хапуг, нагло и откровенно разбазаривающих имущество и природные ресурсы России — военную технику, лес, уран, золото, нефть… мозги? С кем вы остались? Кто с вами? Горстка офицеров, которые — слава Богу! — служат не вам — России, да вот эта девчонка, еще вчера игравшая в куклы… Страшно!»