Юрий Лопатин – СТРОЙБЛАТ (страница 6)

– Фролова жалко, – голос Павла дрогнул. – Не отомстил я за него: всю обойму опустошил – и не попал. Выходит, никудышний я оперативник, мазила. На фронте, в атаках, надо мастерство оттачивать.

– Ты эти панические настроения брось! На бегу ведь стрелял и в темноте. Я твои мишени с дырявым «яблочком» не раз видел, поэтому не надо на себя всех собак вешать. И разговоры насчёт фронта прекрати. У нас в отделе и так людей не хватает. Пока не поймаешь убийцу Фролова, ни о каких рапортах даже не заикайся!

– Где же его ловить-то, Аркадий Исаевич? Время упущено.

– Некоторые преступления годами раскрываются. Но, может, тебе повезёт. Дела будешь вести другие, а это, так сказать, в нагрузку. Всё, – майор нагнал на себя грозный вид. – Иди, Паша. Задачи получишь у Кирюхина.

Катков толкнул дверь заместителя начальника райгоротдела. Она оказалась заперта. Тогда он отправился на своё рабочее место, вытащил из сейфа заявление гражданки Федорцовой о краже кур из её сарая. Оно было датировано концом августа, а на дворе уже давно властвовал сентябрь. Павел нахмурился, плотно прижал верхнюю губу к нижней. Какого чёрта его четырнадцать дней держали в палате? Именно этими курами он должен был заняться наутро после происшествия на вокзале, которое в планах оперуполномоченного, разумеется, не значилось.

На станции Искитим Катков оказался неслучайно: из Омска приезжала его вторая жена Мария, ездившая навестить мать. В Омске-то он с ней и познакомился – был тогда на срочной службе в полку НКВД. Камнем на шее Павла висел его первый брак с односельчанкой Матрёной. Любви не было: поженили молодых в 1930 году, не спрашивая согласия. Для крестьян-середняков Катковых женитьба Павла была выгодна – родители Матрёны держали восемь лошадей и пятнадцать коров. Но легче от этого, что ли, девятнадцатилетнему парню, если не лежит душа к избраннице родителей – пусть даже привлекательной? Поэтому призыв на службу в том же тридцатом стал для Павла своего рода отдушиной.

Из письма Матрёны солдат узнал, что у них родился сын – назвали Андреем. Катков остался на сверхсрочную и домой, в алтайское село, вернулся только для разведки. Ох и наслушался энкавэдэшник обвинений, причитаний, насмотрелся на слёзы! Однако не ёкнуло сердце, не подточили солёные ручейки на Матрёниных щеках тот повешенный на него камень.

У Павла уже была зазноба – омичка Маша. В тридцать четвёртом Мария – добрая душа – сама предложила мужу попроведовать сына: Матрёна завалила почтовый ящик душещипательными письмами. Катков купил Андрейке качающегося деревянного коня и двинул на Алтай. Наигрался вдоволь с сыном, а потом вдруг словно под пресс угодил – жалость так сдавила сердце, что не дохнуть. Ночью заплаканная Матрёна затащила Павла в кровать. Так был зачат второй сын, Иван. Годом позднее у Каткова и Марии родилась дочь Алла, а перед самой войной – Элла.

В общем, Павел Филиппович являлся многодетным отцом, хотя и непутёвым, как говаривал начальник Искитимского райгоротдела милиции майор Шухринский. «Ты, Паша, на горло своей карьере наступаешь, – учил уму-разуму Каткова Аркадий Исаевич. – Четвёртый десяток пошёл, а ты только недавно старлеем стал».

«Я же не из рабочих, вот и не поднимаюсь по ступенькам. Моя участь – на первых этажах ковыряться, ближе к земле», – отшучивался оперуполномоченный.

Служебному росту, как казалось Каткову, мешало и то, что на самом деле он был не Павел Филиппович, а Парфён Филимонович. Он это, как мог, скрывал, но куда от кадровиков денешься…

Знало начальство и о том, что родители первой жены Каткова – кулаки – сосланы, и о том, что Матрёна, попавшись на пшеничных колосках, сидит в тюрьме, старший сын – у ссыльной родни, а младший – в детдоме. Известно было и место работы второй жены – буфетчица на вокзале, что само по себе подразумевало наличие нарушений в сфере торговли.

Все эти обстоятельства вкупе с болезнью второй тёщи и отъездом жены томили душу. Незадавшаяся карьера особо не тревожила Каткова: на кусок хлеба хватает и ладно. Лишь бы хуже не было. Павел, зная о кличке, которую ему за глаза дали языкастые сослуживцы, и сам сравнивал себя с катком без тормозов: чуть уклончик, и понесётся он вниз, выдавливая кубики из петлиц…

В тот позднеавгустовский вечер, когда потемневшее уже небо расчерчивали метеориты, старшего лейтенанта Каткова одолевали мысли о тяжести бытия; его вот-вот должен был скрасить приезд жены. Поезд из Омска задерживался. Павел вышел на перрон. Было довольно прохладно. В сознании невольно замаячила шинель, в которую скоро придётся облачаться.

На втором пути, давая тайм-аут в вечном соперничестве крана-буксы и колеса, остановился уныло-серый товарняк. Прямо за похожий на буханку-кирпичик вагон ныряла бледно-жёлтая падающая звезда. И тут вслед за короткой вознёй на перроне всполох огня резанул сетчатку глаз. Катков рванулся к месту выстрела, на ходу вынимая из кобуры револьвер.

И пяти секунд хватило, чтобы увидеть распластанного на бетонке милиционера. Павел навскидку выстрелил в бандита, замешкавшегося у колёсной пары. Перед тем, как прыгнуть под вагон, тот обернулся и, блеснув в свете фонаря зубной коронкой, развернул в сторону Каткова сдвоенный ствол. Вслед за вспышкой и грохотом старлей почувствовал обжигающий толчок.

Бандит юркнул под вагон, с заячьей прытью перескочил через рельсы. Милиционер схватился за мгновенно ставшее мокрым предплечье, оторвал от него окровавленную кисть и, несмотря на высокий рост, столь же проворно ухнулся на шпалы.

Намётанный взгляд снайпера сразу уловил движения преступника: отбежав метров на пятнадцать в сторону и крикнув что-то неразборчивое, тот шмыгнул под состав, стоявший на соседнем пути. Старший лейтенант отправил вдогонку вторую пулю; взвизгнув после удара об рельсу, она свинцовой лепёшкой въелась в доску вагона.

Проскочив ещё через два эшелона, Катков выбрался на простор. Впереди, чуть правее, в сорока шагах от него, неритмично, как-то вразнобой били о песчанистую твердь сапоги. Даже близорукий разобрал бы: в отблесках редких домишек мельтешили две фигуры. Удирающие были молоды: это ощущалось по темпу их бега. И хитры: неслись, пригнувшись к земле, мотались из стороны в сторону.

Оперуполномоченный выстрелил в третий раз. Мимо! Незнакомцы притопили ещё сильнее. Павел побежал за ними, спотыкаясь о кочки, по какому-то переулку. Боясь попасть в желтеющие квадратики барачных оконцев, остановился и, задержав во время прицеливания дыхание, нажал на спусковой крючок.

Ни вскрика, ни звука падающего тела. Всё тот же раздражающий, бьющий по нервам топот, разбавляемый лаем встревоженных собак. А преследуемых уже не видно. Не сбавляя хода, повернули на другую улицу, забежали в подворотню, заметались вдоль ограды. Выломав дрожащими руками штакетины, рванули по перекопанному огороду.

– Кто там фулюганит? – заскрипела старческим голосом вышедшая на крыльцо хозяйка дома. В этот момент Катков, положив руку на перекладину забора, – бах!!! из револьвера. – Свят, свят, свят, – запричитала бабуля и, споро ретируясь, громыхнула дверью.

Вот же… Чёртово ранение! – выругался опер, оценивая результаты стрельбы, и нырнул в заборный пролом. Ему приходилось всё труднее преследовать этих отморозков, загубивших жизнь Лёши Фролова, отца троих детей.

Ходуном ходила грудь, кружилась голова, тошнило. Каткова уже бесило, что он, почти с детства наловчившийся бить из ружья уток на озёрах, не может хотя бы вскользь зацепить пулей одного из убегавших. Тяжело топая хромовыми сапогами по пашне, милиционер с ужасом ощущал, что через три-четыре минуты провалившиеся в овраге беглецы достигнут соснового бора и станут для него недосягаемыми.

Так и случилось. Лёгкими тенями мелькнули подвижные тела бандитов на косогоре, и выпущенные вслед три пули восьмого калибра не нанесли им вреда. От досады Павел бросил револьвер под ноги, не думая о выглаженных утром галифэшных брюках, сел на рыхлую землю, обхватил лицо руками и от бессилия застонал.

…В замочной скважине двери с табличкой: «Заместитель начальника райгоротдела милиции» ожил ключ. Это скрежетание отвлекло Каткова от тяжких дум, и он вышел в коридор.

7.

После ясных дней конца сентября сорок первого года октябрь обрушил на советско-германский фронт обширные холодные дожди. Несмотря на непогоду, Гитлер во что бы то ни стало стремился к двенадцатому числу взять Москву. Утопающие в грязи, подгоняемые фюрером, несущие большие потери, третья и четвёртая танковые группы из Духовщины и Рославля настырно пробивались к Вязьме, терзали оборону армий Западного и Резервного фронтов с севера и юга. Соединившись седьмого октября, они запаяли котёл окружения и облегчили себе выполнение новых задач.

Удачливым воякам 9-й армии Штрауса и 3-й танковой группе генерала Ганса Рейнгардта предписывалось двигаться к Калинину. Но лишь часть сил рейнгардтовских танкистов сумела обойти окружённую вяземскую группировку и из района Сычёвки устремилась к неприкрытому войсками городу. Следом, используя этот успех, хлынули пехотные дивизии армии Штрауса.

Четырнадцатого октября немцы ворвались в Калинин. Это было так неожиданно, что даже Николай Антонович Беленко, имевший хороший нюх на неприятности и способность их избегать, проморгал надвигавшуюся чёрной тучей опасность. Только когда на окраинах города стали рваться снаряды, а на улицах появились беженцы, засуетились, забегали обитатели дома Валентины Ивановны.