Юрий Лопатин – СТРОЙБЛАТ (страница 5)

Пыхтя под тяжестью беленковских припасов, вскоре вернулся. Стащил с плеч четыре вещмешка, положил на скамейку в прихожей. Лыбясь, бодро вскинул руку к пилотке:

– Разрешите идти?

– До завтра, Костя. Родне – ни слова лишнего о «командировке». И смотри – без излишеств. Со свежей головой чтобы был, – дал напутствие подчинённому воентехник. Со двора послышались звуки отъезжающего автомобиля, а Беленко тем временем развязывал крутогорбые, точно набитые кирпичами, рюкзаки.

– Принимайте гостинцы, – в две пары женских рук перекочёвывали банки с тушёнкой и кашами, пачки сахара, соли, фляжки со спиртом… За этим занятием семью Беленко и застали двое вошедших родственников. Оба – в широких тёмных брюках, заправленных в кирзачи, в пиджаках, надетых на хлопчатобумажные рубашки. Тот, что покряжистей, сразу снял клетчатую фуражку. Нервно замял её в руке. А худощавый, с русыми, зачёсанными, как у брата назад волосами, непонимающе уставился на гору жестяных банок.

– Ну, и кто из вас Витя, а кто Саша? – сделав нарочно глупый вид, спросил Николай, уже смекнувший, кто есть кто.

– Я – Витя, – крепыш протянул руку. Воентехник стиснул её, а потом, заграбастав брата в объятия, оторвал от пола. Через полминуты заболтал ногами в воздухе младший – Саша.

– Сколько же мы не виделись, братишки? – протирая носовым платком стёкла очков, осведомился Николай. Виктор, не раздумывая, ответил:

– С тридцать первого. Десять лет уже, Коля.

– Уже десять… – задумчиво протянул офицер, ощущая, как в нём просыпается чувство вины. Он отогнал от себя мысли, угнетавшие его с начала тридцатых годов.

– Как там родители, сёстры?

– Копаются в этой глухомани, как жуки в навозе. Пихтовое масло в артели бьют. Мы с Сашей сырьё заготавливали – ветки срезали. А как пришла мне повестка, решили не дожидаться второй и дёрнули оттуда. Я-то до тридцать девятого, пока не ввели три, два года отслужил на Дальнем Востоке. Как говорится, подготовленный боец. А Саньку – девятнадцатый. Ухлопают пацана ни за что ни про что. Да и сам я не горю желанием в герои посмертно записываться. Хрен вам, думаю, а не передовая. Берите на фронт тех, кого не ссылали, кому эта власть нравится.

Виктор замолк – спохватился, что сказал лишнее: старший брат служит и, судя по пайку, который они увидели, как сыр в масле катается. К кому – к кому, а к нему судьба благосклонна. И при этой власти устроился лучше всех из родни. Но то, что он услышал от старшего брата, словно током ударило.

– А я ведь тоже дезертир. Хватит, отвоевался, – тихо, с оглядкой на занятых консервами женщин, прошелестел Николай.

– Как же мы теперь… Все… – бессвязно залепетал Виктор.

– А вот так! – резковато ответил Николай; видимо, болезненная зависимость Виктора от обстоятельств вызвала у него досаду. Но беленковский первенец тут же смягчил тон. – Выкарабкаемся. Мы ещё скажем своё слово в этой войне. А ты чего всё молчишь, Сашок? – обратился к младшему.

– Не встреваю, когда старшие говорят, – зашевелил плотными, как у отца, губами Александр.

Ответ развеселил Николая. Он похлопал Сашу по плечу, обернулся к Виктору:

– А ты говоришь – пацан. Видишь, какой дисциплинированный. Чем не боец? Как добрались-то?

– И по рекам плыли, и по болотам шли, и на поездах ехали. Столько приключений… А под Новосибирском так вообще… – Александр осёкся.

– Да ладно, чего уж там. Говори, – откровенность старшего брата открыла в Викторе шлюзы бдительности.

– В общем, – продолжил Александр, сели мы в Новосибирске на товарняк. Проехали километров тридцать. На какой-то станции Витя решил проверить, куда мы едем. Соскочил с площадки, пошёл по перрону посмотреть вывеску на вокзале и нарвался на милиционера. Тот – документы, дескать, гражданин, а Витя – бежать. Милиционер выстрелил. Витя в него – из обреза и, видать, попал – закричал милиционер дико. Откуда ни возьмись – второй, огромный такой. И этот из пистолета палит. Ну, Витя и по нему… Наверно, промахнулся – гнался за нами с полкилометра. Здоровый, как лось. Еле ноги унесли.

– Ну вы, братцы, даёте, – покачал головой Николай, но укоризны в его словах не чувствовалось, наоборот, тихой речной волной накатила гордость за среднего брата, который из-за фразы: «Как же мы теперь…» ещё пять минут назад казался слюнтяем. – Обрез-то где взяли?

– Мы же там, в тайге, все охотники, – опять заиграл главную скрипку в диалоге Виктор. – Отпилили приклад у двустволки, обточили. Дорога-то длинная, мало ли что… Обрез потом от греха подальше в Оби утопили. Двое суток на западную ветку выбирались. Скакали с товарных поездов на пассажирские, попутные машины останавливали. Почти месяц мыкались.

– Без труда не вытащишь рыбку из пруда, – блеснул знанием народной мудрости Николай. – Зато это путешествие вас закалило, – усмехнулся: – Обстрелянные вы теперь, и с делами посерьёзней управитесь.

– Мужчины, к столу! – послышался из кухни голос Валентины Ивановны. Вошла Ксения с малышом на руках. Опустила его на пол:

– Где папа?

– Вот папа, – мальчонка указал пальчиком на Николая и вразвалочку, точно утёнок, засеменил к отцу. Беленко подхватил сына на руки, прижал к груди тёплое, пахнущее детским потом тельце, зачмокал губами по сияющей от счастья мордашке. Миша вдруг отстранился, прикрыл ладошками щёки.

– Что, папа – колючий? – засмеялся Николай. Мальчик провёл ручонкой по двухдневной щетине.

– Папа – ёзик.

– Этот ёж нам столько припасов заготовил… – просияла Ксения.

– Пора освободиться от лишних, – Николай сделал жест в сторону кухни.

Все прыснули от смеха и в предвкушении сытной трапезы стали рассаживаться за стол. Николай разбавил спирт, разлил по стаканам:

– За встречу семьи Беленко на тверской земле. Отсюда мы начнём путь к нашим победам!

Под солёные огурцы и тушёночку пошёл незатейливый разговор: мысли о будущем, роясь в голове Николая, складывались, как силикатный кирпич, оставляемый для постройки чего-то грандиозного, величественного, монументального, – скоро придёт время, когда нужно будет засучивать рукава.

Братья с Николаевой тёщей ещё сидели за столом, а он, молниеносно сбросив с себя обмундирование, заныривал под одеяло к истосковавшейся по его ласке жене. Молодое тело Ксении трепетало в предчувствии сладкой, будоражащей воображение истомы; полные, вишнёвого цвета губы шептали: «Ой, не могу уже, Коленька». Беленко провёл рукой по заостренным, сохранившим девичью твёрдость грудям, два раза наткнувшись на преодолимые препятствия – поднявшиеся фасолинкам соски, впился в горячие уста и, подмяв под себя Ксению, нащупал нетронутое с начала лета лоно. Через мгновение она охнула и зашлась в неистовой скачке…

6.

Старший лейтенант Катков без стука открыл дверь с табличкой: «Начальник райгоротдела милиции»:

– Разрешите, товарищ майор?

– Заходи, Паша, – уже с утра уставший от работы человек лет сорока указал на стул.

Оперуполномоченный нагнулся, боясь удариться головой о косяк: ростом он был под метр девяносто, широк в плечах, статен. Милицейская форма сидела на нём как влитая и подчёркивала достоинства его спортивной фигуры. Несмотря на кажущуюся медлительность в движениях, он имел первый разряд по лыжным гонкам, а в тридцать третьем году, в возрасте двадцати трёх лет на первенстве войск НКВД Западносибирского края «ножницами» перемахнул через планку на высоте ста семидесяти пяти сантиметров.

Служебный путь Каткова от рядового охранника лагеря не был простым, что засвидетельствовала ранняя седина, разгулявшаяся не только на висках, но и на зачёсанным направо, волнистом, как у казака, чубе. Красоте носа и волевому подбородку Павла могли бы позавидовать даже истинные арийцы, и его можно было бы назвать красавцем, если бы не слегка оттопыренные уши и узковатые губы, которые в моменты раздумий он имел привычку поджимать.

Рука майора утонула в Павловой пятерне.

– Как предплечье? – поинтересовался он.

– Всё нормально, полмесяца ведь уже прошло. Что такое две пробоинки – так, пустяк, будто на пару гвоздей накололся.

– Повезло, – вздохнул майор, а если бы в упор… Ушли, гады. А ведь мы весь район на уши поставили, перекрыли барнаульское направление. Не обнаружили твоего фиксатого и его дружка – как сквозь землю провалились.

– Да они за ночь могли с полста километров отмахать: молодые, здоровые. И кто знает, в сторону Барнаула ли ехали.

– Ты прав, Паша. Мы ориентировки по всему Транссибу дали, а толку нет. Одной фиксы для зацепки маловато. Ты с чем-то новым по этому делу пришёл?

– Я рапорт принёс.

– На отпуск по ранению? Сейчас… Прошу отправить меня на фронт… – вполголоса забубнил начальник райгоротдела, потянулся к опоясывающему тёмно-синюю гимнастёрку ремню, задержал на миг руку у сердца, а потом дёрнул кисть кверху и расстегнул две верхние пуговицы. Завертев головой, мрачно пошутил: – Да с твоим ростом тебя там ни одна пуля не пропустит, – и уже серьёзнее: – Чего это ты вдруг засуматошился?

– Перед соседями неудобно: почти всех мужиков позабирали, а я как дерьмо в проруби болтаюсь.

– Ты лучше о работе думай, Катков, – перебил майор, – о том, как изловить этих сволочей. Здесь не фронт, что ли? Тебя вон ранили, Фролова убили. Наша задача – чистить тылы от всякого сброда. Дерьмо не ты, Паша, а те, кто мешает людям помогать Красной Армии, – бандитьё, дезертиры.