Юрий Лопатин – СТРОЙБЛАТ (страница 11)

Пошли, что ли? – решился майор милиции. – Фуражки-то снимите. Застонали под хромачами приступки сбитой гвоздями-сотками лестницы. Кое-как разглядев четвёрку на двери, Шухринский трижды приложился костяшками пальцев к затёртой мешковине и уныло бросил в полутьму:

– Катков, ты бы лампочку здесь вкрутил…

Павел, недоумевая, промолчал. Живёт он не ближе всех к этому дому. Что имел в виду Аркадий Исаевич, его рост или то, что он последним видел Фролова в живых? Не прикончил убийцу? Не раскрыл преступление? Впрочем, какая разница? Не в тягость эта просьба-приказ.

Из открывшейся двери в ноздри хлынул запах ладана и пищи.

– Здравствуйте, Аня, – Шухринский опустил голову. – Соболезнуем вам.

– Заходите, – тихо ответила женщина. Синюшные разводы под глазами, прижившиеся на коже в августе сорок первого, делали её скуластое лицо ещё более худым.

– Вот, возьмите, это от нас, – майор протянул свёрнутые вдвое десятки.

– Спасибо, садитесь за стол.

На шум выдвигаемых табуретов из соседней комнаты выглянули четырёхлетние мальцы-близнецы и их младшая сестра – все постриженные под ноль. Беспокойные глазёнки забегали по синим мундирам в надежде на чудо: вдруг сейчас один из расположившихся к ним спиной развернётся, сползёт по скрипучей табуретке, сядет на корточки и скажет: «Ну что же вы, мои миленькие, стоите? Это же я, ваш папка!»

Шухринский простёр к малышам ладони, глотая солёный ком, родил подобие улыбки:

– Идите ко мне, ребятишки.

Привстал, запуская руку в карман галифе:

– У меня сладкие петушки на палочках есть.

Однокровки синхронно мигнули белёсыми ресницами и, словно встревоженные коршуном утята, метнулись в убежище – туда, где они находились до прихода милиционеров.

– Не обращайте внимание, – шумно вздохнула Анна и наполнила сорокаградусной сизоватые гранчаки. Все молча встали.

Шухринский, покхекав, зашевелил полными, как у женщины, губами:

– Год назад мы потеряли нашего товарища – Лёшу Фролова. Хорошего оперативника, смелого, честного человека. Мы тогда клялись, что найдём убийцу, но он – как иголка в стоге сена… Простите нас, Аня… За Лёшу. Пусть земля ему будет пухом.

Проглотили обжигающую пищевод жидкость.

– Берите картошечку, яичницу, помидорки. Кутью не забудьте, – голос вдовы дребезжал расстроенной гитарной струной, – вот-вот сорвётся на плач. Закуска в рот не лезла. Катков бегло оглядел неприметное жилище: ободранный платяной шкаф, выцветшие занавески на окне, неровные, недавно побеленные стены – голые, как в больнице. Ничуть не лучше, чем в его квартире. Но он жив, а Лёша…

– Вы, Аня, не думайте, что мы списали это дело в архив, – застенчиво прожёвывая кусок варёной картофелины, сказал капитан Кирюхин – обычно жёсткий, импульсивный, а тут – кроткий, как кролик. – Ищем. Должно же свершиться возмездие.

– Я уже не верю, – глаза Анны застлала пелена.

– Попадись мне эти сволочи… – заскрежетал зубами Катков; его захлёстывала волна гнева. – Нет, ну почему в нашей стране, при самом справедливом в мире строе, водится такое отродье? Да ещё когда война…

– Во время катаклизмов и всплывает вся пена, – принялся рассуждать Шухринский. – Вспомните, какой после революции разгул бандитизма был. Даже Ленин от него пострадал.

– Да ну… – удивился Кирюхин.

– Когда я учился в Москве, мне рассказывали, что в декабре восемнадцатого, вечером, Ильич ехал с сестрой Марией Ильиничной, охранником и шофёром на машине. У райсовета их остановили шестеро. Все с оружием. Выходите, дескать, из машины. Владимир Ильич возмутился, вытащил документы и говорит: «В чём дело? Я Ленин». А главарь ему отвечает: «Мне плевать, что ты Левин. Я тут ночью хозяин». Отобрали документы и браунинг. Машину угнали.

– Неужели такое могло быть? – не поверил лейтенант милиции Фокин, самый младший в компании.

– Это рассказывал старый чекист, которому нельзя не верить, причём не одному мне.

– Грабителей-то нашли? – поинтересовался Катков.

– Убили в перестрелке через полгода. А то ограбление могло ещё хуже обернуться. Когда бандиты отъехали, они вчитались в документы и поняли, кого упустили. Вышли взять Ленина в заложники, чтобы обменять его на бывших подельников из Бутырской тюрьмы, но у райсовета уже никого не было.

Кирюхин свёл густые брови:

– История правдоподобная, Аркадий Исаевич. Временное правительство в семнадцатом столько уголовников выпустило на свободу, что большевики эту кашу несколько лет не могли расхлебать. Но сейчас-то, после двадцати пяти лет Советской власти…

– Сталин же объяснял: чем дальше мы продвигаемся, тем больше возрастает сопротивление капиталистических элементов и обостряется классовая борьба.

– Какие там элементы… Классы… – потряс огромным кулачищем Катков. – Всякое отребье вылазит из нор и, боюсь, что и после нас будет.

Шухринский был сегодня в ударе:

– На то и мы с вами, чтобы его меньше вылазило. А вылезло – в расход. Плохо мы пока работаем. Изолируй раньше того стрелка, и не сидели бы здесь по скорбному поводу. Прости нас, Лёша…

Майор осушил полустакан и тишком прошагал в смежную комнату. Дети сидели на кровати, листали потрёпанную книжку русских сказок.

– Нате гостинец, – то, что ещё вчера было сахаром, притягивало взгляды малышей: прозрачные фигурки петушков играли золотисто-розовыми бликами, источали карамельный аромат. Первой к угощенью потянулась девочка, затем – почти одновременно – её братишки. Шухринский провёл ладонью по колючим затылкам и, хлопая повлажневшими ресницами, пошёл к столу…

На полпути к райгоротделу милиционеры увидели несущегося им навстречу помощника оперативного дежурного. Грудь младшего лейтенанта ходила ходуном:

– Това… Товарищ майор! Ограбление продмага на Обской! Про… Продавщица ранена. Налётчики в крайнем доме. Отстреливаются!

– Кто их прижал? – от волнения у майора Шухринского подрагивали руки.

– По… Пока не выяснили.

– Быстро к дежурному! Пусть высылает оперативную группу. А нам, ребята, – Шухринский обратился к побывавшим на поминках, – придётся протрезветь. Вперёд!

Что есть духу помчались на Обскую улицу. На окраине, там где покосившаяся избёнка почти нависала над крутым обрывом, рассыпавшейся фасолью лежали красноармейцы с винтовками. На пригорке, в разгулявшихся за лето сорняках, некрупный человек в командирской форме давал им какие-то указания. Милиционеры с разгона плюхнулись в заросли полыни и амброзии. Командир красноармейцев – почти мальчишка – повернул к Шухринскому перепачканное пыльцой лицо:

– Младший лейтенант Макеев, командир взвода охраны грузов. Вовремя вы, товарищ майор. Я уже собрался бойцов отводить. Мне потери ни к чему. Итак влетит за то, что не в своё дело влезли. Такой кипеж поднялся! Не удержался, полвзвода снял, и сюда. Они, кроме продавщицы, ещё кого из ваших зацепили. Он-то бандитов и подзадержал.

– Сколько их?

– Двое. Было, – младший лейтенант показал на распластанное в сотне шагов от избушки тело. – А второй бабой прикрывается.

В разбитом окошке маячили две фигуры. Шухринский встал в полный рост и вытолкнул из лёгких:

– Чего ты хочешь?

– А вот и мусора пожаловали, – со злорадством отозвался налётчик. – Хочу, чтобы вы с этими вояками отвалили отсюда на километр. Куда! Стоять! Я убью её! – пулемётной очередью застрекотал вдруг головорез, заметив, как к его обездвиженному напарнику подскочил высокий милиционер.

– Катков, не дури! – сорвавшимся голосом закричал Шухринский.

– Я ему медпомощь окажу, – громко, чтобы услышал уголовник, рыкнул старший лейтенант. Перевернул убитого на спину, задрал верхнюю губу с отвращением обтёр палец о мундир.

– Скоро здесь некому будет помогать! – сделав ударение на втором слове, заверещал бандюган. – Начальник, убери длинного! Пристрелю эту стерву вместе с недоносками! Даю минуту!

Шухринскому показалось, что бандит принялся таскать женщину за волосы. Она заревела белугой:

– Уйдите отсюда! Пожалуйста!..

Фигуры на какое-то время стали невидимыми, и тотчас, словно голодные котята, завопили дети: видно, подонок охаживал их пинками. Катков рванулся к избе. Сапогом сорок шестого размера выбил хилую дверь. Прикрывавшийся молодухой налётчик, не медля, выстрелил. Катков соломенным тюфяком осел у дверного проёма.

– Допрыгался? – осклабился стрелявший, склонился над опером и тут же получил пулю в лоб. Старлей выволок труп на крылечко.

Окровавленная голова свисала с нижней ступеньки. Рот с ошоколаденными чифиром зубами был открыт и, казалось, готовился повторить: «Допрыгался?»

– Не он, – прохрипел оперуполномоченный.

– Грубо работаешь, Катков! На хрена ты его вытащил? – зазвенели упрёки над ухом садившегося на крыльцо Павла. Он хотел что-то ответить Шухринскому, но из правого лёгкого донеслось бульканье – точно задремавшее болото вдруг проснулось и стало выталкивать на поверхность излишки газа.

– Начальник райгоротдела, наконец, заметил ранение:

– А ты, Паша, говоришь: фронт далеко…

11.

Полк Петра Васильевича Кручины воевал уже западнее тех мест, где в сентябре сорок первого он вместе с другими испытывал горечь отступления. Теперь ему, новоиспечённому полковнику, хотелось сполна расквитаться с врагом за то коллективное унижение, за талантливого командира Александра Ивановича Луканина, жизнь которого оборвалась в окопе на НП. Не откопай их тогда бойцы, и теперешнюю воинскую часть вёл бы к административной границе Белоруссии не полковник Кручина…