Юрий Лопатин – Гарнизон (страница 5)

Так и поганил поле ворог. Ни листья, ни початки не жалел. Лишь бы не выпустить из ловушки тех, кто на пригорке посмел проявить недовольство успешной атакой бронетанковых асов. И русские остались в этом поле. Не удалось его покинуть под шумок. Командиры танков не зевали: во все глаза смотрели, высунувшись из люков. Грызунов, кормившихся в том поле, засекли. Разбегались хвостатые в страхе. Но за периметр приконченной посадки не вышел их противник – человек. Не похромал, не побежал вприскочку. Значит, где-то близко трупы незадачливых вояк.

Из экипажей четверо по полю разбрелись. Пинали уничтоженный маис – останки краснозвёздников искали. Но ни пилотка, ни в кровищи сапоги, ни брюки на глаза не попадались. Командиры лупились на траки: может, где намотались кишки.

С каждым шагом немцев оторопь брала. Вот в руках и пистолеты оказались. Рядом с Ачкасовым и Пульным робко прошествовал танкист – коротконогий, щуплый, нервный. Вернулся и в раздумье постоял. Как будто что-то заподозрил. Но то ли не хотел испачкать обувь, разгребая изуродованную, перемешанную с землёй кукурузу, то ли почувствовал, что из убежища красноармейцев пуля может прилететь. Так и убрался восвояси.

От башен танков донеслись команды. Экипажи мигом собрались. Громогласно рыкнули моторы, шум их вскоре стал стихать. Пара машин, убивших урожай, устремилась к основной группе, которая, надо думать, уже входила в Радяч.

Пульный шевельнулся под стеблями:

– Як самопочуття, товарищ сержант?

– Чё? – не поняв, прохрипел Ачкасов.

– Я говорю, как самочувствие. Больно?

– Душа болит сильней ноги.

– Душа… Душа и в мэнэ нэ у порядку, – признался Пульный и, приподнявшись перископом, мигом обследовал местность. Нырнул обратно в кукурузу, загорбок стеблями прикрыл и перешёл на громкий шёпот – будто подслушать кто-то мог: – Колонны пруть. Укрыться негде. Мабуть, придётся тут лежать.

И они лежали, затаившись, размышляли – кто о чём. Думы привели Петра в родную хату. Вспомнил Пульный сальтисон, пироги и борщ матуси. Аж закружилась голова. На разрезе украинский зельц – просто картина. Точно мраморная плитка. Кусочки мяса, сала, ветчины и потрохов, приправленные перцем, чесноком и побывавшие под прессом, образуют чудесный рисунок. Здесь и волны, и крутые берега, корабли и крохотные лодки. Глазёнки-зёрна душистой горчицы, вкраплённые в этот съедобный холст, лишь подчёркивают прелесть продукта малороссийской кухни. Ну, а запах, вкус… Свихнуться можно!

Мама и печёт, и жарит пироги. С картоплей, морквой и капустой, луком, яйцами и вишней, с мясом, рыбой, земляникой… Борщ в чугунке дымится на плите печи. Черпанёшь, подуешь, втянешь варево в себя и тряхнёшь от смака головой!

В пересохшем рту чуть не забил родник слюны. Петро заворошился в своей ямке; убежище нагрелось дьявольски, а тут ещё урчание в утробе да подступающая к горлу тошнота. Пульному припомнился тот первый марш-бросок – с полной выкладкой, на пекле. Было плохо так, что хоть в могилу. Тогда, валяясь на траве после пробежки, красноармеец вспомнил мамины слова: «Ты прибери, Петруша, в хате». В тягость та была работа. Но какая это мелочь в сравнении с измазывающей службой! Да он бы столько всего сделал, лишь бы вернуть прежний уют!

Обстановка сейчас ещё хлеще. Уже не бремя службы давит на загорбок, а сама смерть толчётся рядом. И родная Киевщина стонет под пятой врага. И в хате может не быть ни сальтисона, ни борща, ни пирожков. Пульный сделал глотательное движение, порылся в покорёженном рядке и откопал початок кукурузы – изломанный, приправленный пылюкой. Содрал с плода повреждённые обвёртки, подул, рукою отряхнул и в нетерпении грызнул; чернозёмный первоэлемент о себе напомнил диким хрустом. Пульный сплюнул в несколько приёмов и, придя в расстройство, замычал.

– Невкусно? – выдохнул Ачкасов; в вопросе не было подначки, сержант с сочувствием спросил.

– Хуже не бывает, – дал характеристику продукту проголодавшийся красноармеец.

– А у меня, Петро, совсем нет аппетита, – уныло провещал Ачкасов.

– Та дэ ж вин будэ – рана.

– Душевная-то этой побольнее, – запел всё ту же песню Николай.

– А всэ ж таки… Бэз ликара нэ можно, – предостерёг сержанта от неверных действий Пульный и, перейдя на русский, был уже конкретен: – Пусть бы Вера посмотрела. Медсестра ведь как-никак.

Медсестра… Загнул Петро. Она всего лишь в медучилище училась. Да, всё. Конец учёбе – немцы здесь. Как Вера себя чувствует сейчас? Куда ей – красивой и гордой – деваться? Захватчики уже по городу шныряют, свои порядки норовят установить.

Нарушен предвоенный быт. Не будет больше их свиданий. Тогда, перед посадкой на «губу», Ачкасов не успел излить всё то, что вызрело в ранимой, любящей душе. «Вера!» – громко, требовательно позвал дивчину отец. «Я зараз, тато. Вже иду!» – ответила любимая сержанта; в голосе девушки ничуть не обозначилась досада, она таилась, вероятно, в глубине, там, где бурлили её чувства. Что оставалось Николаю? Лишь обнять покрепче, запечатлеть свой поцелуй на спелых, чуть пухлых, притягательных губах и попрощаться, может быть, навеки.

Да, шансов увидеться мало. Но если имеется даже один, он вырвет Веру из кошмара, отсчёт которого пошёл. Ради этого жизни не жалко. Сержант сглотнул слюну, которой… не было. Образ Веры перед мутным взором маячил недолго: голова Николая дрогнула и опустилась на примятую, пахнущую машинным маслом зелень.

Ослепительное солнце нагоняло летний жар. Прозрачный, застывший, словно в нерешительности, воздух накалялся исподволь. И если бы не курлыканье журавлиной стаи в небе и вездесущие нити паутины, можно было бы подумать, что на сизые в ярких лучах, убегающие за горизонт волнистой равниной поля, на загубленную танковыми траками посадку кукурузы улёгся знойный день конца июня. Шум моторов и чужая, прорывающаяся криками речь, уже документировались окружающим пространством: спустя два месяца и пять неполных суток война – никчёмная, жестокая, мертвяще-затяжная – пришла и в эти украинские места.

5.

Долго пришлось лежать в посадке кукурузы, примятой танками врага. Часам к восьми стало смеркаться. Ачкасов и Пульный, размяв одеревеневшие бока, поползли к размытой для их взоров кромке поля, на восток, к райцентру Радяч, где уже полдня устанавливалась новая власть…

По дорогам, вдоль пустынных полей в городок продолжали стекаться остатки колонн. Росчерки света от фар резали взятую местность. Не хотелось верить в то, что здесь стряслось. Да куда же от яви деваться? Нужно всовывать свои персональные «я» в закручивающийся клубок обстоятельств – авось выведет ниточка куда нужно.

Ползком Ачкасову непросто было продвигаться: боль вгрызалась в ногу всё сильней.

– Може я чим можу допомогты? – проявил участие товарищ.

– Я, Петро, пока не инвалид, – насилу сдержав прорывающийся стон, сквозь зубы вымолвил Ачкасов. Он повертел тяжёлой головой, встал на колено, подсобил себе рукой и, пошатнувшись, распрямился. Пульный подставил сержанту плечо.

– Стемнело. Можно ковылять, – сказал товарищу Ачкасов. С опаской двинулись к райцентру; путь к нему вполне мог быть и неопасным: покончив с обороной противника перед городком и не встретив даже малейшего сопротивления на его улицах, немцы по-хозяйски обосновывались в Радяче; они были в привычной победной эйфории и сквозь их порядки, улучив момент, ещё можно было просочиться.

Шли, хромая, залегали и ползли. Большую часть пути в городке преодолели с помощью коленей и локтей: по улицам шныряли патрули, и приходилось хорошенько давить землю животами. Дом возлюбленной Ачкасова был за железнодорожным полотном, у дороги, по которой намедни не раз проезжали красноармейцы. Огляделись, втянули в себя воздух оккупации, жилы напрягли и сделали рывок до самого забора.

Здесь было тихо, только в центре городка рождались непривычные, чужие и пугающие звуки. Щеколду с металлическим кольцом сменить на крепкие запоры не успел пока хозяин. А впрочем, от визитов оккупантов это не спасёт. Может, уже кто-то квартирует?

Пульный осторожно взялся за кольцо, приподнял, стал поворачивать налево. Щеколда без усилий и без скрипа поддалась. Боец тихонько коснулся калитки и, осмотревшись, повлёк за собой сержанта. Завёл его за угол дома, куда не падал свет, посадил на завалинку в деревянной обшивке. Позыркал в окна и сказал:

– Трэба трошки почекаты. Я гляну, хто там и – назад.

Пульный мигом очутился на крыльце, поскоблил в незапертые двери. Никто на этот шум не отзывался. Он постучал. Опять молчок. Тогда Петро на страх и риск стал отворять… Знакомый Ачкасову голос прорвался из дома наружу:

– Та скильки можно спивчуваты? Як надойило всэ уже. Cэрцэ рвэться на кускы!

– Добрый вэчир, нам бы Веру… – донёсся тихий голос Петра.

– Добрый?! – смесь боли, недоумения и возмущения взорвалась громким восклицанием. – Що вы зробылы з моим сыном?!

– Мы? – опешил Петро Пульный; судя по усилению звуков, хозяин вытеснял его из дома.

– Вин на ваших минах пидирвався! – пронзительно, чуть не плача, сообщил мужчина.

– Загинув? – с боязнью утвердительного ответа спросил Пульный.

– Ему ногу оторвало! – прозвучало неожиданно по-русски. – Вот и ваша Красна армия…

– Так может, не на наших минах? – тоже на русском продолжал Петро.