Юрий Лопатин – Гарнизон (страница 4)

Ачкасову и Пульному оставалось всего ничего, чтобы избавить городок от оккупантов, да судьба дарила немцу шанс… С той стороны, откуда принесло мотоциклистов, грозно фыркая, тащились бэтээры. На бортах каждого из них была начертана буква «G». Значит, из группы Гудериана – такие машины красноармейцам уже попадались во время разведрейдов. Ачкасов, Пульный вжались в землю. Эта колонна им была не по зубам.

– Ползком мимо казармы! – вполголоса скомандовал сержант. Вмиг покинули рытвину, заелозили с шуршанием по грунту. Рядом с ними взвыла пуля. Ачкасов шеей крутанул. И сразу понял: немец у забора осмелел. Он засёк ускользающих русских, встал в полный рост и со страстью молодого охотника стрелял из маузеровской винтовки. Ачкасов резко кувыркнулся и с первого выстрела лишил немца шанса выжить сегодня.

В дуэль влез первый бэтээр. Пулемётчик наудачу прочертил огненную трассу. Не попал. Фонтаны пыли ввергли русских в дикий пляс. Почти нырнули за спасительные стены. А позади казармы был овраг. Неплохой для наших козырь. По балке и рванули во весь дух.

Бой за городом, на западе, усилился. Подкрепление в него, видать, вступило – ребята, умчавшиеся на последних автомашинах.

– Одни мы сделаем немного, бросил Ачкасов на ходу. – Давай-ка к нашим пробиваться.

По улицам окраины райцентра, с которых будто сгинули собаки, помчались в сторону нешуточной грозы; километрах в четырёх от гарнизона громыхало мощно, гулко, до дрожи в печёнках. Немцы были уже далеко восточнее Луховицы. Бой шёл в районе Павловки-Раменской.

Ачкасов и Пульный бежали, вздымая дорожную пыль. Меж полей с давно убранным хлебом. Радяч остался позади. На подступах к нему сержант и красноармеец не увидели ни подвижных постов, ни патрулей. И стало ясно: дело худо. Начальник гарнизона капитан Куликов, ушедший с авангардом на прикрытие города, сражаться в нём, само собой, не собирался. Задержать вражью лаву следовало за пределами райцентра. В средневековье стены крепостей большим подспорьем были. А вот без них да с современным арсеналом неприятель может одноэтажный город мигом растоптать.

Пунцовость разлилась по гладким лицам. Пот донимал. Он был на каждом сантиметре почти летящих над землёю тел.

– Я бильше нэ можу! – Пульный повалился наземь. Как замерзающий в бреду сбрасывает одежду, так и он, катаясь по остаткам стеблей скошенной пшеницы, срывал с себя шинель. Сержант не ополчился на него. Сам скинул прочь ворсистую одёжу, вычерпал патроны из карманов, ссыпал к тем, что позвякивали на бёдрах, в углублениях галифешных брюк. Стал делать скатку из шинели. Пульный, дыша как пёс в пустыне, стал то же самое творить. Скрутили, связали, надели на плечи. Дыхание, кажется, в норму пришло.

– Вперёд! – Ачкасов посчитал, что отдых затянулся. Мимо соломенных стогов и поля с высоченной кукурузой понеслись к железнодорожной ветке, пересекающей автодорогу из Луховицы: именно туда смещался бой. Он как будто даже затихал. Юго-западнее, куда вначале устремилась отставшая от сослуживцев двойка, пылали машины советской сапёрной части и бронетехника врага. С бугра, у кромки кукурузного поля, это было видно хорошо. Чётко различались и подвижные коробочки танков, ринувшихся к городу от насыпи железной дороги.

Ачкасов и Пульный застыли на месте. Они словно забыли о работе батальона, проделанной на этом участке обороны накануне. Её плоды спустя минуту сыпнул эмоцией сержант:

– На наши мины налетели!

Один танк завертелся волчком. Другой швырнуло взрывом так, что повалился на бок – неровность почвы с ним, видать, сыграла злую шутку. Остальные танки дали задний ход. Цепь пехоты скомкалась, порвалась. Редкий огонь красноармейцев, сидящих в одиночных, вырытых загодя окопах, погнал германцев с глаз долой. Два крайних танка, сместившихся влево, подорвались на минах.

Почти сразу на сапёров обвалился артогонь. Снаряды ложились и в минное поле. Наверное, враг расчищал себе путь. Оставшиеся в живых бойцы не могли, конечно, видеть, какая опасность нависла над правым флангом их выкошенного почти целиком батальона.

Нарастившись в Ромнах до предела, масса войск оседлала шоссе. Передовые подразделения, подходя к очагу сопротивления русских, пропустили вперёд танки. Те развернулись в боевой порядок, на большой скорости хлынули во фланг обороняющихся и, совершив группой машин дугообразный манёвр, – в тыл.

Это случилось так быстро, что Пульный и Ачкасов не успели даже отдышаться. В тылу атакуемых противником остатков батальона минных полей уже не было.

– Не видят ведь! Ну как предупредить?! – заорал с надломом в голосе Ачкасов и рванулся по холму к ребятам, вниз.

– Куды?! – дурниной взвизгнул Пульный. – Куда?! Убьют!

– Щас артиллерия заглохнет. Я нашим крикну – отходить! – оборотясь, Ачкасов выплеснул задумку. Он опомнился и двинулся ползком. Но артналёт всё не кончался, а бронекулак был занесён над спинами бойцов батальона. Наконец стал слышен только рокот моторов. Сержант вскочил, понёсся с криком:

– Танки! Танки!

Его голос словно канул в пустоту. Ачкасов всё же был замечен. Один из танков, влезавших на фланг батальона, ответил на дерзость безумца огнём. Экипаж не пожалел для полоумного снаряда. Пригорок вздрогнул, точно испугавшись: так грубо с ним не обходились двадцать с лишним лет. Осколки, выполняя общую задачу, по-разному пропели свою песнь. Их путь – где ближе, а где дальше – закончился на вздыбленной земле. И лишь один вспорол живую плоть.

4.

Взрывная волна пронеслась по бугру. Бойцу она не навредила, а вот сержант упал и не вставал. Пульный бросился к Ачкасову большущими прыжками; таких рекордов от себя не ожидал. Сержант лежал, держась за ногу, ругался крепко и стонал. Не до осмотра раны было. Красноармеец без раздумий схватил за шиворот сержанта и оттащил подальше от воронки. И вовремя: с того же, видно, танка ударил громогласно пулемёт. Пристрелочная очередь легла у места взрыва, чуть не попав в гранатный ящик, каким-то странным образом очутившийся здесь.

Ещё рывок к посадке кукурузы. Ачкасов стал задыхаться – ворот гимнастёрки впился в шею как удавка. Сержант вскочил, закашлялся, рванулся к месту боя, охнул и осел. Красноармеец подхватил его под руки, вновь потянул к спасительному полю, где пышные, объёмистые стебли стеной стояли, не шелохнувшись даже.

И второй удар из пулемёта потряс лишь их утробы, стиснул, точно обручами, грудные клетки и тут же отпустил. Судорожный кульбит беглецов был вознаграждён пролившимся на них дождём молочного зерна кукурузы. Отползли подальше, вглубь посадки. Пульный быстро вынул бинт, перевязал покрепче правое бедро сержанта. Едва Петро закончил это, Николай прервал молчанье:

– Мы хоронимся как крысы, а наших танками утюжат!

В этом слабом возгласе, прорвавшемся сквозь зубы, была такая боль страдающей души, что Пульного ожгло её крылами; он закатил свои небесные глаза, вытер пилоткой лоснящийся лоб и тут же нашёл слова оправдания:

– Хто повынен, шо нэ встыглы? Мы поспешали. Мы старались…

– Могли бы и скорее добежать.

– Да як скорише? Вси у мыли. Ну, доскочили бы чуть раньше. И что? Сейчас бы не было и нас, – вторая часть предложения, произнесённая Пульным по-русски, должна была, по идее, образумить Ачкасова. Однако сержант оставался в в плену глубинных переживаний; совесть грызла сердце без пощады и, бунтуя, прорывалась наружу:

– Лучше бы мы с ними, чем такой позор…

Пульный выковыривал шомполом землю из ствола карабина: оружие ещё пригодится. Коль довелось сейчас им выжить, значит, так и должно быть. А чтоб погибнуть просто так, за компанию… Пульный прислушался. Мышцы юного и добродушного лица передёрнулись, предчувствуя опасность.

– Нэ будэ позору. Не с ними, так без них… Може, нас гладить едут?

Пульный понёсся вдоль кукурузного ряда к краю поля. Глянул сквозь стебли и отпрянул: прямо на него пёр вражеский танк. Видно, раздосадован был сильно командир – двое русских ловко ускользнули. Красноармеец ринулся к сержанту; за пляской губ решение пришло:

– Трэба у сторону тикаты!

Напролом рванули влево, в глубь посадки. Сразу же ударил пулемёт. Поползли, стараясь аккуратней задевать мясистые, лапастые, крепко укоренившиеся стебли. Этот незатейливый манёвр уберёг сапёров от безногой. Грузная машина, окатив парней смачным выхлопом, с натугой пропыхтела близёхонько; как скошенные, легли под гусеницами рядки только что гордо стоявших мощных растений. В глаза бросилась знакомая, ставшая уже зловещей буква «G», нарисованная на стали.

Беглецы отползли ещё дальше. Стал проворнее Ачкасов: погибать бесцельно в кукурузе не хотелось и ему. Одно дело – в бою с криком «ура» на виду у товарищей, другое – без гранаты, с молчаливой обречённостью под гусеницами «взбесившегося» танка. А он, этот танк, уже возвращался. Хорошо, удалось отползти ближе к краю, и он торил свой путь в стороне.

Теперь бы выскользнуть неуловимо из посадки. Вдруг мимо них промчался танк. Причём со стороны, откуда и не ждали. Второй! Их шансы уцелеть уменьшились в два раза.

Одно решение созрело сразу у обоих. Переглянувшись, юркнули под стебли кукурузы, под те, что были проутюжены порядком. Пульный Ачкасову укрыться подсобил, сам, словно мышь, забился в ямку.

А танки продолжали жатву смерти. Один из них едва не раздавил бойцов, запёршись гусеницей в уже придавленный к земле рядок рослой, крупнолистной кукурузы. Сразу озноб по коже пробежал.