Юрий Лопатин – Гарнизон (страница 3)

– И пленных много. В Харьков отправляем. Даже приказы немцев перехватывали, – не без гордости добавил капитан.

– Я вижу, есть на чём возить всё это, – улыбнулся Погранян в усы, которые приобрели прежнюю форму в селе Дары; там же он лишился и походной бороды.

– Да, автопарк за счёт трофеев укрепили. Я даже часть машин соседям передал. Как только обстановка осложнилась, подчинил себе дорожно-строительный отряд. И милицию тоже – истребительный батальон, – представил силы гарнизона Куликов.

– И давно осложнилась?

– Как только фрицы наш фронт раскроили, сразу оборону города наладил. Спасибо жителям – с земляными работами помогли.

– И всё же оборона у вас подвижная. Удачно строите её. Кто указания даёт?

– Только на днях стали получать их от генерал-майора Покровского. Это начальник штаба Юго-Западного фронта нового состава. Раньше связи с командованием не было. Кстати, что с товарищами Кирпоносом, Тупиковым и Бурмистенко? – с печатью озабоченности на лице поинтересовался капитан Куликов.

– Я со своей группой пробивал им путь из окружения. По приказу генерал-полковника Кирпоноса. Почему командование и штаб фронта за нами не пошли? Это для меня загадка. Я свой долг выполнял до конца. И вы, я вижу, не из тех, кто перед злом пасует, – оценил действия энергичного командира генерал-майор. – Ваши разведотряды какие-то организованные части поблизости встречали?

– Только немецкие.

– Получается, когда авангарды Гудериана вышли на тылы фронта, только ваш батальон преграждал им пути на восток.

– Пока держим участок… Протяжённость – километров пятьдесят. И в глубину до двадцати. Видно, у фашистов на всё пока силёнок не хватает. А вот если обойдут или попрут огромной массой…

– Надеюсь, этого не будет, – рассчитывая на верные, многообещающие решения нового командования ЮЗФ и помощь Ставки, – тихо произнёс Погранян и добавил уже громче: – В любом случае я доложу о ваших грамотных действиях генералу Покровскому. И о мужестве, успешности бойцов Радячского гарнизона. Я об этом, капитан… – генерал запрятал карие глаза в прищур, – расскажу и напишу. Кто знает, может, даже в мемуарах.

От окна потянуло дымком – ветер скомкал хорошую тягу.

– Ну, что там, Пульный? Скоро чай? – спросил начальник гарнизона.

– Ще трошки. Зараз будэ, – как-то по-домашнему пропел себе под нос красноармеец и, спохватившись, выпалил: – Так точно!

Погранян и Куликов переглянулись, хмыкнули от этой простоты. А Пульный после, в разговоре с Ачкасовым, вопрошал: «Обо мне, может, тоже напишет?» Он в ответ лишь рассмеялся: «Конечно, ты же лучший провожатый. И самовар умеешь разжигать». Николай мог бы добавить, что у бойца и фамилия порохом пахнет, и стреляет он – каждому б так. Да и вообще он парень то, что надо. Где ты сейчас, товарищ Пульный? Сейчас так нужен твой совет…

3.

Такого шума не было ни разу. Ачкасов мигом оказался на ногах, глянул в окно через стекло и прутья из металла. Решётки были только в двух комнатах: в ружейной и в этой, приспособленной под мини-гауптвахту.

Батальон грузился на машины. Метались командиры и бойцы, гудели русские, немецкие, французские моторы. Трофейный бортовой «Рено», нашедший третьих владельцев в части РККА, пыхнул сизым выхлопом и повёз на запад встревоженный взвод.

Вот ещё один автомобиль сорвался с места. Минута, как на досках кузовов других машин возникли свежие царапины и сколы – цинковые коробки с патронами, ящики с гранатами солдаты погрузили мигом; уселись сами с лицами, на которых прорисовались черты не страха, а пугающей неизвестности. Почти все бывали в рейдах, посылали пули в цель. И видели поверженных фашистов. Но то были мелкие, кратковременные сшибки с захватчиками. И победные. Сегодня так уже не будет. Оттого и взоры у бойцов совсем не вчерашние.

Сквозь гудение моторов и бесчисленные крики пробились отдалённые выстрелы. Следом – очередь, другая. И тут же то ли малокалиберные пушки громыхнули, то ли гранаты взорвались – было трудно разобрать. Сержант Ачкасов кинулся к двери, забарабанил, не жалея кулаков:

– Часовой!

Ни шагов, ни слов в ответ.

– Часовой! – взревел истошно арестант. Что есть мочи рванул дверную ручку; вместе с ней, взмахнув руками, отлетел на пару метров. Тогда он, развернувшись, сиганул к окну. Под сапогом шумливо брызнули стекляшки.

– И-эй! – подал зычно голос. Он будто потонул в неразберихе. Тогда сержант вновь гаркнул: – Где комбат?

Но и этот выкрик, очевидно, не достиг ушей красноармейцев. Николай с рёвом зверя-подранка подскочил к ненавистной двери. Выплёскивая злость, припечатал к ней подошву сапога. И чудо – в коридоре зародился разговор; был он нервным, рваным и коротким.

– Шо значыть – ключ нэ пэрэдалы?

– Ну, говорю же: тот, что раньше…

– Растяпы! Дуй к машине мухой!

За топотнёй – стук в дверь:

– Ключа нэмае… Обэрэжно! Осторожно, товарищ сержант!

Спаситель с двух шагов бацнул плечом о деревянную преграду. Ещё раз – теперь с трёх. И застонал.

– Ногой попробуй, – предложил сержант Ачкасов. Вместо этого дверь задрожала под ударами приклада. Но устояла. Ну, ногой тогда. И снова неудача. Пыхтя, боец прислушался к совету. С разгону приложился к деревяшкам кирзачом. Дверь дрогнула, но не поддалась.

– Никак? – сочувственно изрёк сержант; на исход этой битвы человека и предмета он повлиять не мог, отчего вдруг ощутил себя кузнечиком, запертым в спичечном коробке, при открывании которого удача той или иной стороны прямиком зависела от такого качества, как проворство.

– От курва! – донеслось из коридора. Разбег красноармейца был большим. Взлетев, боец задрал повыше ноги и с силой разогнул их у двери. Ачкасов вовремя «приклеился» стене. Дверь сорвало с петель. Вместе с оседлавшим её избавителем сержанта от неволи она завершила движение посередине комнаты.

Пульный встал, потирая бока:

– Ты дывысь-ка, на совесть зробылы.

– Рёбра целые? – обеспокоился Ачкасов.

– Та хто их знае, – отмахнулся Пульный вслед; глянув в проём, вернулся к языку устава. – Там карабины. Мой и ваш.

– Ты молодец, Петро. Спасибо, – мягко промолвил помкомвзвода. Он был уже в распахнутой шинели. – Теперь найти бы мой ремень.

Они устремились к трёхъярусным нарам, туда, где лежанка сержанта была. В проходах валялись опрокинутые табуреты-самоделки, матрасы, ветошь, сапожные щётки. Ремень не попадался на глаза.

– Да где же он?.. – взъярившись, чертыхнулся Николай. Пульный уже шнырял в подсобке. Нашёл пропажу в старшинском шкафу, на гвозде. Без оглядки выскочил и молча протянул Ачкасову кожаную опояску, продетую в шлёвки подсумка для патронов.

– И что бы без тебя я… – на ходу бросил сержант, когда они – плечо к плечу – неслись к машинам. А их и след простыл. Зато стрельба усилилась заметно. Её накал, возможно, был таким и раньше. Просто в помещениях слышимость другая. А здесь, на улице, было яснее ясного: заваривается каша непростая.

– Даже охрану не оставили, – сержант Ачкасов сплюнул. – Планов вернуться, значит, нет?

– У Ромнах нимцив тьма була. Тэпэр воны на Радяч прут, – перемежая украинские и русские слова, кратко обрисовал обстановку Пульный. Он увидел округляющиеся глаза младшего командира и обернулся. Со стороны Крашевки по большаку, разрезающему райцентр, катили мотоциклы.

– Вот они, касатики, – пробормотал Ачкасов. Пулемётная очередь срубила флаг на здании райкома партии. Ачкасов задрал голову, подпрыгнул. Древко хрустнуло, как пересохшая щепа. Сержант мигом затиснул красный стяг за пазуху, красноармейца в спину подтолкнул. Распластались, поползли к канаве. На пути попался кем-то оброненный «цинк» – сущий клад! Пульный спешно вскрыл коробку. Лихорадочно рассовали по карманам патроны.

– Ну что, окажем им приём? – Ачкасов нервно усмехнулся. Боец кивнул и бахнул первым. Только что крупнющий немец восседал в коляске головного мотоцикла. Он спешился, размялся осторожно, но посетить райком ему не удалось: упал ничком на цветочную клумбу, на рёбра кирпичей, очерчивающих круг.

Три мотоцикла ещё двигались. Ачкасов по последнему ударил. Клюнувший носом мотоциклист крутанул невольно ручку газа. Взревел движок, и трёхколёсная машина воткнулась в предпоследний драндулет. И опрокинулась, проехав метров пять.

Мотоциклы развернулись, рассредоточились. С колясок застрочили пулемёты. Со здания казармы, соседних, будто обезлюдевших, домов посыпались древесная труха, извёстка, штукатурка. И даже звон стекла не заглушился в интенсивной, беспорядочной стрельбе.

Канава с меткими стрелками была пока врагу не по глазам. Зато владельцы карабинов прекрасно видели его. Уже можно было рассмотреть обезображенные злобой и страхом лица, определить примерный возраст ездоков и седоков. Каждый из тех, кто сидел за рулём, понимал, что именно ему грозит наибольшая по сравнению с другими членами мотоциклетных экипажей опасность. Трепет – внутренний и внешний – сильно мучил ездоков. Участь их была предрешена.

Выстрелы спели один за другим. Песня смерти сразила двоих. Мотоцикл, что был в центре, по дуге попёр назад, секунды через три перевернулся. Правый врезался в штакетник. На оставшемся «рогатом» BMW ехали два немца: третий остывал на клумбе. И этим двум не повезло. Лежавшие в канаве били точно. Теперь им противостоял лишь один солдат – из-за поваленного забора палил, пугаясь, в белый свет… Остальные, видимо, были покалечены.