Юрий Лопатин – Гарнизон (страница 2)

– А вдруг… – он крепче сжал её в объятьях. – Или вдруг я… Тогда мы не узнаем любви… настоящей.

– А это разве…

– Это пока что переправа. На берег, где нас ждёт любовь.

– Красиво, Коля, говоришь, – она запрокинула голову с заплетённой косой.

– А я и делаю красиво. Правда, сейчас не знаю, как… – туманно провещал он и впился ей в уста. Обезоруживаемая сладостным удушьем, дивчина запустила пальцы в щётку зачёсанных назад густых волос сержанта. Он гладил позвонки на шее Веры. Не встречая сопротивления, быстро, точно по тревоге, расстегнул верхние пуговицы на платье девушки. Твёрдость её чуть заострённых, с набухшими сосками, грудей поразила его: Николай всегда считал, что женское тело должно быть рыхлее мужского.

Вера, целуясь, застонала. Озноб вожделения пробил с головы до пят. А Николай, едва соображая, всем существом своим впитывал её трепет и твердил будто заученную фразу:

– Не испытать нам… если мы погибнем. Не испытать…

Он подхватил дивчину как пушинку. Упала на траву его шинель. Не выпуская из рук доставшуюся ему драгоценность, сержант присел и подобрал суконную верховку.

– Вера! – донеслось из дома вслед за скрипом двери.

– Я зараз, тато. Вже иду! – отозвалась украинка, почувствовав под ногами землю.

2.

Шинель была прекрасным ложем. Он даже выспался на ней. А может, это просто показалось. За дверью громыхали сапоги. Николай перевалился на бок и свернулся калачиком. С тревожным гулом в голове роились мысли. Слова комбата обварили кипятком: «Ну, как ты мог, сержант Ачкасов? И в самом деле, как он мог? Батальон «сидел на казарме». Его подразделения поочерёдно прощупывали блуждающую линию фронта, в которой были неохватные разрывы; на танкоопасных направлениях сапёры ставили минные поля, а разведывательные отряды, проходя десятки километров, вступали в бой с дозорами врага.

В жестоких стычках с обособленными подразделениями 3-й танковой дивизии Николай был явно не последним – частенько разведгруппы возглавлял. После одной такой вылазки вернулись в Радяч с богатыми трофеями. Ехали в немецких грузовиках, везли штабные документы, карты, рации, оружие и пленных.

Во дворе мелькнул знакомый силуэт. На длинную верёвку вешала бельё красивая и стройная дивчина. Та самая, из-за которой дрогнул строй, когда их часть входила в городишко.

Сержант Ачкасов приказал остановиться. Лихо спрыгнул с ребристой подножки. И пошёл молодцевато – как по струнке.

– Здравия желаю! Разрешите вам, товарищ «маршал», доложить? – сержант улыбнулся от уха до уха. – Из боя вышли без потерь. Матчасть добыли, взяли пленных.

Дивчина вынырнула из-под самотканой льняной простыни. В глазах-смородинах блеснули огоньки:

– Так уж и «маршал»?

– А кто у колодца «парад принимал»?

– Воюете, значит.

– Ага. Извиняюсь… Так точно!

– Вроде, повода нет для веселья, – пожурила сержанта за несерьёзный тон красавица. Скорее, для завязки разговора. К штакетнику несмело подошла. – Немцы в Киеве давно. Ромны заняли. Как тут шутить?

– Я радуюсь, что бьём мы их. Хоть пока и в местном масштабе. И будем бить, – предрёк Ачкасов, а следом пояснил, откуда оптимизм: – Ребята уже наловчились. А насчёт шуток… Мы перед боем зубами скрипим, а после боя гармони охота. Ну, война. А жить-то надо! На таких, как ты, смотреть.

– На яких – таких?

– Ну, вообще… На девушек. А ты дома всегда?

– Я в медицинской школе здесь учусь.

– Понятно. А зовут?..

– Я – Вера.

– Николай, – сержант ухватил пятернёй кисть руки горожанки; такими несравненными, магнетическими показались эти пальчики, что не хотелось отпускать их. – Мы ведь увидимся ещё?

– Не знаю.

– Непременно! Я даю зарок.

Сейчас он зарекаться бы не стал. Всё изменилось. И не в его, как видно, пользу. Подвёл своих. Чего тут скажешь? Сколько раз приходилось дневальным молчаливо его провожать? А он ночами просто ну не мог не уходить! Его тянуло к Вере как магнитом. Красноармеец Пульный как-то даже уберёг от передряги. Предупредил: «Комбат к двери подходит!» Пришлось в два счёта раздеваться и прыгать в неостывшую постель.

Пульный… Добрый малый Петро. Невысок. Коренаст. Волос – светлый, курчавый. Ясны очи всечасно открыты для того, чтоб ценить красоту. Война же ему подбрасывала совсем другие картины. Видел Петя и ранения, и смерти. Гордых пленных и готовых унижаться – головой бросаться к кирзачам. Не всем из них хотелось по чьей-то воле в чужедалье умирать. А это была родина Петра – он жил чуть западнее этих чудных мест, где-то на Киевщине, которую прибрал к рукам проклятый Гитлер.

Оттуда, с запада, ежедневно пробивались десятки вышедших из окружения бойцов и командиров. Это лишь те, кто шёл на Радяч. Шли на Сумы, Белгород и Курск. Чтобы где-то перед Воронежем эти ручейки, беспрестанно сливаясь, образовали для врага непреодолимую преграду. Так хотелось Ачкасову. Да и кто бы против был?

А пока о сплошном, управляемом фронте приходилось лишь мечтать. В «ничейных» полосах то и дело шныряли германцы. Куда приятней были встречи с выходящими из котла красноармейцами. Однажды неугомонным сапёрам повстречался даже генерал. Наши настолько «обнаглели», что на разведку отправлялись на немецких машинах, добытых ранее в боях.

Вот и на этот раз у хутора Саранова Долина колонна небольшая – три грузовика – шла с ветерком, уже в привычном ритме. Передняя машина чуть оторвалась от других и вскоре встала, как вкопанная. Зашептали в кузове бойцы. Тут к ним во всю прыть с двух сторон дороги кинулись люди – бородатые, с карабинами и пистолетами в руках.

– Да свои ж это!

– Правда… Ура!

– Наши это, ребята!

– Всё. Вышли!

Радостные возгласы рождались там и сям. Красноармейцы завозились у бортов. Из кабины ловко выпрыгнул сержант – молодой, ему лет двадцать было, может, чуть побольше. Удивлённо стал взирать на окруженцев. Измождённые, обросшие, с впалыми щеками. Таких он раньше видел. И не раз. Но чтобы избежавших плена сразу было больше сотни…

Сержант отыскал глазами старшего по званию. В его запылённых, выцветших петлицах, видать, ещё до войны прижилось по две звезды. Сразу – руку к пилотке:

– Дозор разведывательного отряда. Старший дозора сержант Ачкасов.

– Генерал-майор Погранян, – хоть и ослаблен был военачальник, а руку крепко, как товарищу, пожал. – А что за часть? – по-доброму, с прищуром улыбаясь, спросил негромко генерал. Снял фуражку и вытер с облысевшей головы ладонью пот.

– Отдельный сапёрный батальон. Дислоцируется в Радяче. Там у нас гарнизон.

– Гарнизон? – вскинул густые брови Погранян. – Наконец-то мы дошли до места, где весь набор Советской власти!

– А она тут даже рядом есть. В селе Дары. Я вам, товарищ генерал-майор, на свой страх и риск могу дать машину. Из сельсовета позвоните в Радяч, капитану Куликову. Он пришлёт машины. Их у нас – хоть пруд пруди.

От предложения сержанта Погранян отказался:

– Выполняйте боевую задачу. Мы сами до этих Даров доберёмся. Далеко они?

– Да вон, за лесополосой, – сбросив с себя бремя ответственности, выдохнул Ачкасов. – Люди там гостеприимные. И накормят, и на время приютят.

– Да эти Дары – настоящий подарок! – звонко рассмеялся Погранян.

– А как вам будут рады в Радяче! – подыграл генералу сержант; он про себя уже отметил: перед ним не хамоватый представитель комсостава, не матерщинник, не спесивец. Человек. Ачкасов был благодарен за такие выстроившиеся с первой минуты взаимоотношения и хотел помочь корректному, большого сердца военачальнику даже в мелочах. – Даю проводника, товарищ генерал. Боец толковый. До села вас мигом доведёт. Оттуда с вами – в Радяч. Пульный!

Что-то стало жестковато хребтом давить походную постель. Сержант уселся на расстеленной шинели, облапил голову, вздохнул. Подкузьмил он капитану Куликову крепко. А тот ведь ему доверял. Даже генералу Пограняну об этом поведал. А дело было так. Только прибыли окруженцы в Радяч, Куликов представился старшему, пригласил его в кабинет, а своему помощнику по материальному обеспечению приказал разместить на отдых прибывших с генералом людей.

Капитан при этом умудрился выцепить взглядом лицо человека, которого на тот час у здания штаба быть не должно было:

– Красноармеец Пульный! Ты каким здесь боком оказался?

Додумать или получить ответ от Пульного не дал генерал:

– Его сержант мне из дозора передал. Хороший провожатый, между прочим.

– На толк его не жалуюсь, – заметил капитан. – Ну, пусть задачу дальше выполняет. Ты приготовь-ка нам чайку, товарищ Пульный.

И в тот же день Петро всё, что услышал, Николаю рассказал. Ни представитель штаба Юго-Западного фронта, ни комбат заборы тайн не городили. Говорили без оглядки на бойца; тот при открытом окне принялся разогревать самовар сосновыми шишками.

– …Да и сержант, смотрю я, путный. Что повстречался у Даров, – с нежданным наслаждением погружаясь в обитое дерматином дореволюционное ещё, видно, кресло, скупо поделился впечатлениями о встрече с дозором генерал-майор.

– Ачкасов, – сразу вспомнил Куликов. – В боях уже бывал неоднократно. Что характерно – минимальные потери. Один убитый, четверо раненых. А немцев выкосили… поле. Само собой, не только Ачкасов и его люди. Вот, – капитан зачерпнул в ящике и высыпал на стол пару десятков германских железных крестов. Генерал чуть не присвистнул:

– И это бои местного значения… Везде бы так. Уже бы немца гнали к Польше!