Юрий Лопатин – Гарнизон (страница 6)

– Да где другим тут взяться?

– Ну, мало ли – снаряд разорвался, а потом…

– Короче, защитили гарнизон… – проговорил с сарказмом незнакомец; букву «г» он, как и большинство украинцев, произносил глухо. – У немцев в лапах, сын – калека.

– Я тоже с раненым, – обмолвился Петро и уточнил: – Ачкасов Николай. Они знакомы с Верой.

– Знакомы!.. – злобная ухмылка сопровождала этот крик. – Таких знакомцев мне не надо!

– У него в бедре осколок, – выдал Пульный приглушённо.

– Лазарет у нас тут, что ли?

– Воды бы. Пить охота – мочи нет.

– Ещё еду? Ночлег? Вода – в крыныце, – громко стрельнул уже с крыльца хозяин дома. Из хаты выпорхнула Вера:

– З кым вы сварытэся, тату?

– Вот, полюбуйся: армия червона. Всё, что осталось от неё. Ещё один тут где-то обитает.

– Коля? Где он?

– На углу хаты, – Пульный спустился с крыльца и направился к Ачкасову. Обгоняя его, Вера полетела вдоль стен дома.

– Коля! Коленька. Живой! – девушка кинулась к сержанту, схватила его за плечи и, обжигаясь о щетину щёк, целовала, целовала, целовала… Ачкасов попытался встать. Боль охладила его прыть.

– Ты ранен? – сразу отреагировала на стон Николая Вера.

– В ноге осколок. В левой. Вроде, в мякоть…

– Вот и у Гриши левая. Была и нет ступни, – Вера стала плакать. – Хирург немецкий обкромсал. Их вояки к нам ввалились – мы рыдаем. Вас ист лоз? Ну, тато и сказал – на сына посмотрите. На русской мине подорвался. Офицер весь подобрался так, а потом всех выгнал и врача прислал. Ох, как мы плакали, когда он кость пилил…

– Такого и врагу не пожелаешь, – вздохнул с оттягом Николай; в его глазах застыли слёзы – от сочувствия и одновременно от радости встречи с любимой, встречи, которая могла не состояться.

– И что теперь нам делать? А, сержант? – Верин отец навис скалой над головою. Голос был громким, как удары в наковальню.

– Тату, потише, – попросила Вера. – Немцы услышат – наших заберут.

– А где тут наши?! – возопил мужчина. – Те, кто мины ставил или кто делал операцию мальцу? Сержанту, можеть, ликара нимэцького позвать?

– Нэ трэба нимця, – Пульный поперхнулся.

– Ага, злякалысь, боягузы! – злорадно провещал хозяин дома.

– Дайте попить, и мы уйдём, – высказал единственную просьбу Ачкасов. Напутствие было коротким:

– Вон крыныця. До свиданья.

– Да куда же ему, тату… Он хромой. Не дойдёт к своим. Ведь сразу схватят. Не выгоняйте, ну, будь ласка… Христа ради! – взмолилась Вера.

– И где прикажешь прятать их?

– Да хоть бы в клуне, – предложила Вера. – Там есть остатки сена и соломы. Ребятам можно отдохнуть.

– Ребятам… – хмыкнул Верин батько. – А если немцы этих хлопцев откопают? Что будет с нами? За тебя боюсь.

Этого диалога Пульный слышать не мог: он лихорадочно крутил рукоятку колодезного ворота. Цепь громыхала так, словно голодный, одичавший пёс рвал привязь в поисках свободы. Наконец заветное ведро вынырнуло из нутра колодца. В свете луны пудовой рыбиной блеснула оцинковка. Излишки жидкости, выливаясь из качающейся ёмкости, смачно шлёпали по взбудораженной поверхности воды.

Пульный жадно схватился за дужку. Потянул, выплёскивая порции такой желанной влаги. Не дав ведру найти покой на парапете, залез в него тяжёлой головой. Холод как плетью ударил в лицо, тут же свело закалённые, крепкие, но непривычно сухие, горячие зубы. По пищеводу точно олово лилось. Но такой желанной была эта пытка, что хотелось сделать её вечной.

Красноармеец вдруг отпрянул от ведёрка. Чуть отдышался и опять к воде приник. Пил ещё долго, размышляя, в чём Николаю принести. Пока не кашлянули за спиной:

– Ты, Петя, так колодец выдуешь до капли.

Обернувшись, Пульный впервые за два дня увидел Ачкасова улыбающимся. Каких усилий это стоило ему! Но рядом находилась Вера, и Николай, похоже, внутренне собрался. Девушка держала в руках кружку – крупную, в шестую часть ведра.

– Я свижей зараз набэру, – Петро задумал вылить воду, в которой был солёный пот.

– Пока ты будешь доставать, можно сознания лишиться, – с горькой усмешкой произнёс Ачкасов. Вера ловко зачерпнула из ведра. Теперь сержант, хлебая, душу отводил. Петро и Вера на него смотрели и улыбались человеческому счастью. Ачкасов кружку, наконец, освободил. Сделав глубокий выдох, он ковыльнул и обнял украинцев – девушку и парня, вершивших вместе с ним его судьбу.

– Уходим? – вымученно выдавил Петро.

– Вы остаётесь, – сообщила ему Вера. – Сейчас еду вам в клуню принесу. Уж извините. В дом нельзя – опасно.

– Уйти бы лучше, – озвучил своё мнение Петро. – Только где найдём мы медсанбат? А осколок вытаскивать надо.

– Пока перекусить вам нужно, отдохнуть, – сказала Вера и тихонько подтолкнула ребят к их новому жилищу.

В клуне пахло старым сеном. Его скосили года три назад. У Пульного сомнений в этом не было нисколько. А вот Ачкасов мог и ошибиться – городской. А впрочем, будь и сельским Николай, ему сейчас до запахов нет дела.

Разместились по-простому – на соломе улеглись. В животах забулькала водица: много её выдули бойцы РККА. И какое счастье, что теперь не придётся доводить себя до жажды. Будет и возможность пожевать. Ещё бы рану Николая быстро залатать, а после в несколько приёмов можно до наших войск лесами доскочить. Так думал Пульный. Ачкасов тоже молча возлежал на простенькой постели. Видать, о своей доле размышлял, о девушке любимой, что теперь вновь рядом.

А вот и Вера. Сало, хлеб и яйца принесла, по розовому, с добрый кулак, помидору.

– Смачного, – пожелала аппетита проголодавшимся, измученным бойцам.

– Ой, дуже дякую, Вэруня! – Петро жадно потянулся к снеди. Надкусил краюху хлеба и тут же отправил в рот кусок нарезанного сала. О край широкой миски, в которой Вера пищу принесла, ударил варёным, ещё тёплым яйцом. А Николай как будто равнодушен к яствам был. Подрагивающий огонь керосиновой лампы позволял прекрасно видеть милую зазнобу: восхитительные очертания стройного тела, красивое лицо, которое украшали настоящие драгоценности – живые, понимающие, светящиеся любовью глаза.

– Ты, Коля, почему не ешь? – Вера села рядом на солому, приложила ладошку ко лбу раненого. – Понятно. Жар. Завтра с осколком что-то будем делать. Ну, а сейчас покушай хоть чуть-чуть. Хотя бы хлеба с помидором – будет лучше.

Ачкасов молча согласился, стал жевать.

– Вот так-то лучше, – засветилась радостью дивчина. – Я завтра вам картопэльки сварю.

Пульный, давя зубами сало, о сельских буднях речь завёл:

– Гляжу, корова тут водылась…

– Ага. Как мама умерла, не до коровы сразу стало, – воспоминания дивчине давались нелегко. – У соседей молоко теперь берём. Я – с Гришей, тато – на работе. Потом вот – медучилище. Теперь… Кто я теперь? А просто недоучка. Если придётся ногу Грише бинтовать, не знаю, как получится, смогу ли. Да и Колюне надо делать перевязки.

– Ну, с этим справимся, – отбросил все сомнения Петро. – Я и в бою накладывал бинты. Вон и товарищу сержанту под грохот да разрывы…

– Давай без уставщины, – внезапно оборвал его Ачкасов. – Вот будем в Красной Армии, тогда в строю и выкай. А пока мы непонятно кто теперь. Но я знаю, что ты – друг мне. Надеюсь, что и я тебе. Согласен ты, Петро?

Пульный нервно сделал три жевка, проглотил кусок и дал ответ:

– Та як… Да как не согласиться…

– И кто я для тебя?

– Друг. И Мыкола. То исть Николай.

– Бери пониже – Коля, – уточнил Ачкасов. Он придвинулся к бойцу, прижал его одной рукой к себе. – Ты, Петя, даже мне не друг. Ты брат. Я буду благодарен тебе вечно.

– Мне надо идти, – Вера чмокнула в лоб Николая, прикоснулась к голове Петра. – До завтра. Продержитесь ночь, а там посмотрим…

Большая тень мелькнула в свете лампы. Скрипнули навесы хлипкой двери. Солома и сено, остатки еды. Боль снаружи, боль внутри. И ночь – крадущаяся, кроткая, словно боящаяся потревожить городок, население которого за день изменилось до неузнаваемости. И пугающее утро, которое придёт за этой теменью.

6.

Всю ночь Ачкасов мучился – ворочался, стонал. Рану точно банный камень жёг. Невидимый голыш даже не думал остывать. Горячий пот лил градом с Николая. Он весь пылал, горело тело.

Красноармеец Пульный постоянно просыпался. Вначале стоны Николая спать мешали, а утром холод стал качать свои права. Петро, совсем забыв про то, что есть шинели, накинул на себя пучок соломы – скопить тепло это совсем не помогло. Тогда он к боку Николая подкатился. Живая грелка помогла забыться рваным сном.

Чужая речь устроила побудку. Петро с опаской шевельнулся и притих. Вдруг застонал сержант. Пульный толкнул его, мгновенно разбудил и шёпотом плеснул в ухо товарища тревогу:

– Тихо, Коля! Немцы рядом.