Юрий Лавут-Хуторянский – ОПЫТНЫЙ ОБРАЗЕЦ (страница 9)

Когда она в ответ на его признание сказала, что ждет этих слов уже сто двадцать один день, они хохотали и были счастливы, и ничего большего как будто и не требовалось – она это своё состояние очень хорошо помнила – прямо какой-то мультфильм: шарики вверху над головами лопаются, фейерверки сверкают, окрашивая небосвод, звучит детская музычка – и всё, больше ничего не надо, скоро приедут родители и разберут всех счастливых малышей по домам. Был момент в августе, у неё дома, когда они были на грани близости, но удивительно хорошо поговорили и решили не торопить события. И только в конце октября он позвал её прийти к нему домой, утром, когда его матери не было дома. Встретил её на остановке автобуса, и они шли солнечным осенним днём по улице, усыпанной светящимся желтым листом. Таня помнила эту праздничную улицу, голубизну за дрожащей желтизной, редкие красно-зеленые пятна клёнов и влажный, бурый от размазанных листьев тротуар – она шла, немного волновалась и старалась ни о чем не думать. Целовались нежно и долго, она закраснелась и стала задыхаться. Они сидели на диване, он стал целовать её плечи и грудь. Преодолевая сопротивление, стал дальше расстёгивать пуговицы на спинке и стягивать платье вниз. Потом вдруг отпустил и сказал: – Тань, неужели мне нужно это делать силой? – Она, прижав руки к груди, молчала и кусала губы. Потом отозвалась: – Нет, не надо, – но сидела, только сидела и не двигалась. Он резко откинулся на диване и сложил руки на груди, а она встала и, натягивая платье на плечи, сказала со слезами: – Костя, я могу для тебя всё, абсолютно всё, если тебе хочется вот обязательно сейчас и здесь, а что будет потом, тебя уже не интересует, как будто потом я могу быть тебе не нужна.

– Таня, ты о чём говоришь, это о чём? – спросил он с дивана.

– Не знаю, Костя, но как-то всё… прости…

– Ты мне нужна, Таня, я тебя люблю, – мрачно ответил он, отвернул голову и сказал стене: – Ты меня замучила.

– Хочу, чтобы это было по-другому, – прошептала она. Стояла около дивана, смотрела на него, а потом сказала: – Смотри. Он не двигался, пока шумело платье, но не выдержал и повернулся: она была в белье, он поднял взгляд, и она тогда, глядя округлившимися глазами, приспустила колготки и трусы. Он опять поднял на неё взгляд:

– И что, Тань, можно даже поцеловать?

– Нет, подожди, – сказала она, повернулась как-то полубоком и серьёзно, быстро взглядывая на него, стянула с себя остальное, сложила на стул, и голая повернулась к нему:

– Вот, я твоя, Костя, понимаешь? Я твоя, а ты мой единственный и любимый на всю жизнь, если хочешь сейчас, то… пожалуйста, скажи мне, не бойся, скажи… я соглашусь, не бойся, но лучше, прошу тебя, любимый, не будем спешить. Я очень прошу тебя…

– Спешить? Ты издеваешься?.. Я-то не боюсь, тут кто-то другой очень сильно за себя боится, а я жду тебя давно, Тань, и сказал тебе уже раз сто, наверное… иди ко мне.

Он ждал, что она присядет, а он обнимет и потянет её к себе, но она отступила к окну и продолжала там стоять, дрожа от холода, идущего от окна.

– Чёрт! Ладно, подождем ещё пару-тройку лет. А то что-то разогнались. Может, хоть от окна отойдешь?.. Уйди ты от окна, весь дом напротив смотрит на твою голую задницу.

– На Новый год, Костя, – сказала она.

– То есть полный бекар.

– Что?

– Анделы, говорю, мы летучия.

– На самый праздник, – радостно одеваясь, шёпотом сказала она.

– Не-ет, Таня, мы же не живо-отные, подождё-ём до пе-енсии, – сказал он дрожащим старческим голоском, и она засмеялась…

Через месяц, когда в ноябре отпраздновали его день рождения, они стали жить вместе в крохотном домике на углу Металлургов и Сталеваров. Ощущения нереального везения и обретения родной души хватило на короткий быстрый год. Константин Картушев входил в небольшую группировку, отвечавшую в более крупной за сбыт наркотиков. Эта любовь удивительным образом вынула из него волю: если раньше он выкуривал в день пару-тройку косячков и уже несколько лет с этого не сдвигался, не имел права сдвинуться, то теперь пошло: сначала амфетамин, потом кокаин, и дозы стали расти, а обещания и клятвы бросить, завязать и держаться оставались пустыми словами. Привычными для Татьяны стали обман, нищета и предательство – весь тот человеческий ужас, который открывается в жизни с наркоманом.

Любовь с первого взгляда – это заявление небесам о решительной победе над земной повседневностью. Всё! Независимо от будущих поворотов и последствий – факт свершился! Это вызов всей изменчивой действительности. В женском варианте он вызывает невольное сочувствие и оторопь, как далёкий детский крик, зовущий на помощь: кто это, где и куда бежать? В общем, вещь героическая, безрассудная, уничтожающая осмысленное женское предназначение, чреватая бедой, а то и трагедией.

– Таня, – заранее обращался к ней терпящий поражение ангел-хранитель – ну подумай ты сама про эти всегда унизительно короткие чувства – что они перед будущим, перед детьми, перед твоими пятьюдесятью годами, выходом на пенсию, следующими двадцатью годами и неизбежно обвисшим животом, морщинами и прочим – это ведь наваждение, увлечение, а не любовь. А есть ли у тебя право увлекаться, не понимая кто перед тобой? Посмотри немного вперёд, туда, где ты живёшь уже со своим семейством и посмотри оттуда на себя нынешнюю. Что ты делаешь?

Но у Татьяны был опыт счастливой семейной жизни родителей, своё любовное детство, лёгкость и уверенность в точности своих и его чувств и, главное, победительное отсутствие страха.

А теперь женский хор при Воскресенской церкви, кода:

– В истории женской любви, жизни со страстями, изменами, абортами и неизбежной борьбой за мужчину, сочувствовать если и есть кому-чему, то уж точно, что не героине. Девочка с детства должна понять: её сила не в том, чтобы лезть на рожон, она попросту не так устроена. Нет, не чувствует по-другому, а устроена по-другому. Есть разница? Может, хочешь из себя сделать мужика? Не хочешь? Значит, соответствуй своей природе. Мужчина думает о событиях, а женщина о последствиях.

– Пойми где сильна, а где должна сто раз оглядеться: если тебя в реальности, в реальности! хотят на пару раз, а ты согласилась, ты не найдёшь сочувствия ни на мужской, ни тем более на женской половине.

– Почему ты не бросила этого подонка тут же, как узнала? Была глупая и неопытная? Ну, тогда это образовательная история, отличная школа…

– Только в близких отношениях можно понять, насколько вы далеки друг от друга. Тут я с тобой согласна. Но запомни: ты даёшь ему не потому, что уговорил и с этого момента вы будете рядом на всю жизнь! Нет! Только для того, чтоб понять! Понять головой, а не этим местом!

– Девчонки, а у нее ведь папочка с мамочкой были, было куда приткнуться и где взять копейку.

– А как это так, что его друзья-бандиты не попользовались тобой? Вот это и есть твоё главное везение, стояла бы у дороги за тридцать баксов. И в тюрьму ты вслед за своим химиком не попала…

– Смешная история! Хватит жевать эти сопли…

–  Помойку можно устроить даже из всего самого лучшего! – ставит точку на верхах небесное колоратурное сопрано.

У Татьяны был простейший выход из ежедневного кошмара, легко доступный и, к тому же, из любимых рук – разом решение всех проблем. И она, в конце концов, попробовала. Повезло с невосприимчивостью: тошнило оба раза до судорог и спазмов, просто выворачивало, болели кишки и такие места внутри, о которых она раньше и не подозревала, что они у неё есть. Тема наркотиков была закрыта.

– Чем заслужила, может, папа с облачка помог (так она думала)? Их с Константином обыденные гибельные дела, конфликты с клиентами, ежедневная угроза расправы, закадычные друзья, которым нельзя доверять ни на грош, и день за днем, день за днем напряжение: следить, проверять, обдумывать, спасать, откупаться, отбиваться от насилия – всё это не могло не изменить смиренную девушку, не желающую для себя ничего, кроме любви и любимого. А этот любимый сам каждый день выжимает из тебя всё детское и чистое, как выжимают тюбик на щётку, чтоб освежить полость рта и через пять минут выплюнуть. Сопротивляешься – жмут безжалостней, а если женский человек не выдерживает и кричит – то ещё сильнее, и тюбик пустеет, пустеет и уже мешает…

После смерти тяжело переживавшего за неё отца и посадки исчерпавшего своё везение Константина, Татьяна сорвалась и уехала в Москву, сумев сделать это так скрытно, что никто из его тёртой команды, имевшей на неё весьма конкретные виды, не смог отследить. В агрессивной, обнищавшей и опустившейся столице, где половина девушек желала стать валютными проститутками, а половина подростков – бандитами, в городе с уникальной статистикой о подвергшихся насилию, ограбленных и обманутых, ей предстояло как-то организовать свою жизнь. И этой одинокой женщине, молодой и привлекательной, без друзей, без связей, удалось найти жилье у приличных людей, устроиться на работу и удачно три раза ее поменять. Прежняя Татьяна не могла бы избежать ловушек, обильно расставленных в столице для таких, как она, провинциалок, но прежней Татьяны уже не было. Она угадывала за ласковостью опасность, за южным радушием будущую агрессию и планы за показным безразличием. Все приемы прощупывания, тихой угрозы, условной дружбы и взаимовыгодного сговора были теперь ей знакомы и понятны, как понятна волку манера волка. Всё давнее детское осталось только памятью о прежней честной собачьей жизни, но у кого ты тогда была на службе? и кому нужна была эта служба?..