Юрий Лавут-Хуторянский – ОПЫТНЫЙ ОБРАЗЕЦ (страница 11)

В очередной раз они встретились в октябре, вечер был тёплый, из ресторана пошли в парк «Сокольники». Там при входе поцеловались как-то дружески, смеясь, ещё прошлись, она чувствовала, как он волнуется, и сама тоже стала волноваться. Опять стали целоваться на лавочке около какого-то толстенного дерева. Стало почти совсем темно и он, обнимая её за талию одной рукой, другую руку вдруг просунул ей под ноги, приподнял и пересадил к себе на колени. Потом притянул и ласково проехал рукой под платье.

– Подожди, пожалуйста, я тебя отвлеку на минуту, – улыбаясь, сказала она.

– А я не могу ждать целую минуту, Татьяна, – строго начал он, но не выдержал и тоже улыбнулся, что было слышно по интонации.

– Хорошо, тогда я сразу спрошу тебя, – снова мягко сказала Татьяна, – ты, Паш, хочешь меня прямо здесь трахнуть, как б…дей владимирских в парке Гагарина, да? Она выпрямилась, и он почувствовал ее напряжённые ляжки, она словно стала тяжелее. В темноте она глядела ему в глаза – оказалось, что глаза бывают хорошо видны в темноте. Руки его убрались из-под её платья. – Спасибо, я могу теперь опять сесть на лавочку? – спросила она.

– Ну, ты, Татьяна, даёшь, – только и смог сказать он.

– Я не даю, – сказала она, встав с его коленей и оправляя юбку, – я или люблю, Паша, или не даю (прозвучало грубовато, но зато искренне, отметила она сама). Так что отвали. Пошли домой, а то завтра на работу, у меня же не свободный график, как у тебя. – Он провожал её молча, у подъезда обменялись: пока-пока, разговаривать было невозможно. Отошел немного от подъезда и остановился. «Так что отвали» – означало чёткий отказ и по смыслу, и по интонации, и по её следующему молчанию. Романтичные декорации, скрывавшие серую бытовую реальность, повалились. Ночью же разруха захватила всё. Стало подташнивать, как кисейную барышню какую-нибудь. «Как это может быть? Что за тошнота? Ну, отказала сегодня. Конкурента же вроде бы нет? Радоваться надо, что она такая. У тебя ведь серьезные намерения. Чего полез в парке? – говорил он сам себе. Да потому что она льдина и бухгалтер во всём, давно уже понятно, – отозвалась внутри мрачная твердь, – сразу, с ходу тяпнула, расчётливо и с издевкой: “можно я тебя отвлеку на минутку” – холодная, поэтому и выглядишь сразу идиотом, сучья манера такая кошачья, посмеялась и пошла себе домой: а ты сдохни тут, кошки дружбы не понимают». Он ходил по квартире от окна к окну. «Страх, – сказал он сам себе, – это страх, я боюсь, что она меня не любит, от слова совсем. В парке – да, это было глупо… Хотел скорей. Целовалась-то зачем? Это что тебе, восьмой класс, тренировка перед девятым? Но какая же злобная девка, а? Волевая, зараза, и жёсткая. Даю-не даю – это вообще было грубо и цинично. Непонятно, что ему с такой бухгалтершей, ему же нравятся женственные и ласковые. А это льдина по фамилии Крупнова. Он вспоминал тон их прежних разговоров, какие-то мелочи взаимоотношений, слова, общую приветливость при явном отсутствии тяготения к нему лично, к нему как к мужчине. А так, конечно, очень приветливая, умеет держаться легко, без волнения, не то что он. И поцелуи эти были формальные. Типа подачка. Надо это прекращать, совсем, прекратить встречаться, прекратить вообще, даже общение, совсем, оторваться от неё. Он чувствовал себя физически разбитым. При этом, мысль, что она не любит, оставалась ранящей мыслью, как пуля, застрявшая в ране, но тело не было мыслью, не было пулей и упрямо верило, что есть шанс, что полюбит и нельзя отступать. Не спалось, он лежал тяжелый, как-то криво, и не делал попытки повернуться, тело валялось отдельно, а голова с глупой в темноте мимикой – лежала отдельно. Не надо было ее отпускать, надо было пересилить там же… а-аа… господи, что лезет, тьфу, тьфу, глупости. Идиот, зачем? Да и не так он хотел, этого-то добра… завтра поехать к девкам – и всё пройдёт, нормально, всё нормально, – говорил он себе.

Но нормально не было. Он уже думал, что даже если у неё не хватает к нему любви как к человеку, она может захотеть его как мужчину, она же давно одна, и он один, а потом из этой близости родилось бы чувство, усилилось бы. Пусть бы ей самой захотелось пойти этим путём. Ему нельзя лезть самому. Пока что ты её не интересуешь как мужчина, не волнуешь. Давай, глотай эту пилюлю. Запьешь потом. Он лежал и лежал. Понимал, что лежать так до утра.

Вдруг раздался телефонный звонок, он вздрогнул: три с лишним, кто это? Других вариантов нет. Нахлынуло волнение и ожесточение. Он стоял и не брал трубку. Звонки кончились – он стоял у телефона, а потом как-то так получилось, что сам перезвонил. Она подняла сразу, то есть ждала. Они молчали.

– Ты генеришь так, что я не могу заснуть, – сказала она наконец. Он не мог отвечать.

– Ты что-нибудь скажешь? – спросила она.

Стараясь не показать своего состояния, как-то собрав горло в стандартное, как ему показалось, положение, он сказал «нет», но вышло очень сипло. Она помолчала и сказала:

– Если хочешь, можешь приехать.

Он, опять не справляясь с артикуляцией, сказал «нет» каким-то птичьим немыслимым тембром.

– Целую, – как-то протяжно и неожиданно нежно сказала она и опустила трубку. Он лежал и не знал, что делать. Плотского желания не было и в помине, но очень, очень хотелось быть с нею в одной квартире, сидеть рядом с её кроватью, просто сидеть на полу всю ночь, пусть бы она спала. Он оделся и поехал к ней, сказав себе: если хоть раз сострит, тут же поворачиваюсь и уезжаю. Но она не острила. Она стояла в ночной рубашке и смотрела на него. Он поцеловал ее в щёку, она ответила в губы, потом ещё и ещё. В постели было ужасно: жарко, потно и скомкано, потому что, к его ужасному смущению и удивлению, его телу это было не нужно. Но хуже всего было утром.

Потом два месяца не было ничего, не то что поцелуя, ласкового слова не было. Он понимал, что тем, что произошло, всё и ограничится.

– Ты знаешь, что исток Клязьмы здесь, в Химкинском районе? – спросил он её как-то по телефону, – давай поедем в выходные на Сенеж, деревня называется Кочергино. Доберёмся до истока.

– Когда домой придёшь в конце пути, свои ладони в Волгу опусти, сынок, – насмешливо пропела она, – ладно, согласна, поехали в воскресенье.

Они поехали, смотреть было не на что, но там, у истока, он сказал ей, что собирается любить её всю жизнь, и сделал ей предложение. Она сказала:

– Ты, Никитин, хитрец, да? Ты специально сюда меня привёз, к истоку, фетишист несчастный, а мне надо подумать, я девушка серьёзная, хоть и не торгую металлом.

Во время обратной дороги эту тему больше не затрагивали, он бойко рассказывал о делах и разных смешных конфликтах с клиентами. Но когда подъехали к её дому и она сказала «пока», чмокнула его в щеку – силы закончились, он не смог ответить и только держал руки на руле и страшно фальшиво улыбался, глядя перед собой в лобовое стекло. Он не доехал ещё до дома, когда она позвонила. Опять гуманитарная помощь. Он подождал немного, взял трубку и озабоченным тоном быстро сказал:

– Танюш, извини, я тут занят, если не срочно, перезвоню завтра утром.

Терпел и позвонил через три дня. Пригласил в МХТ на спектакль, название которого никак в голове не держалось, то ли американская, то ли английская комедия с переодеваниями, тётушкой и путаницей с заезжими актерами. Это был один из целой серии спектаклей, обновляющих репертуар знаменитого театра в соответствии со стратегией Олега Табакова, задумавшего коммерческую починку больного от старости организма. Зал был полон и молчал, не решался принять жанра: разве можно выкидывать на этой святой сцене двусмысленные фортели, предполагающие, как кажется, площадной хохот в храме искусства? Трагическая птица, которая сто лет уже сидит на занавесе – смотрит за каждым, как и седые фиолетовые дамы, продававшие перед спектаклем программки, а сейчас угрожающе стоящие по углам зрительного зала? И неужели билет в половину зарплаты был на эти хиханьки-хаханьки? Но, к счастью зрителей и театральной труппы, в седьмом ряду партера, прямо посередине, сидела отовсюду видная, крупная рыжеволосая дама лет сорока пяти, и когда от очередной шутки зал недоумённо замер, она громко и продолжительно захохотала низким голосом, довольно нагло, но доходчиво говоря этим: вы что, провинциалы?! это же балаган, ребята! смеёмся вместе! хватит жаться! И через несколько секунд этого заразительного хохота стало совершенно не важно: это какая-то ненормальная особа или в этой Москве уже все так обнаглели – разрешение смеяться пролилось над залом, артисты были любимые, телевизионные, повороты сюжета неожиданными, а диалоги оказались смешными – и зал смеялся до самого конца спектакля, и хлопал, и вызывал артистов потом бесконечно.

Павел вез Татьяну домой и, чтобы скрыть невольную напряжённость от ночного приближения к её квартире, вспоминал театральные шуточки. Остановив машину около подъезда, он вышел и открыл ей дверь, потом снова поблагодарил за вечер и без промедления попрощался и уехал. Она позвонила в два часа и сказала: извини, Паш, но это уже традиция, приезжай. Нежна была так, что все прежние обиды смыло этой нежностью, и он всё не мог поверить, что это она и он, и был невозможно счастлив: волшебным фонарём подсветили всю его будущую жизнь. Это была уже совсем, совсем другая ночь, ночь, которая легла куда-то глубоко на самое дно, и всё, что потом происходило в их совместной жизни, хотел он того или нет, думал об этом или нет, всё равно ложилось на эту счастливо подстеленную основу. С утра она уже не излучала: «охренеть, какой-то чужой мужик мешается тут под ногами как раз тогда, блин, когда я тороплюсь на работу». Сама подходила, смотрела в глаза и целовала. Всё переменилось. Татьяна уволилась с работы и как-то без особых разговоров переехала в тесноватую квартиру в Перово, которую Павел купил не так давно и куда до этого переехала из Владимира его мать, Анна Михайловна. Когда же у Татьяны с Павлом должен был родиться ребенок, они поженились и купили большую четырехкомнатную квартиру в Химках, недалеко от леса. Теперь несколько раз в году они приезжали в Поречье, где отремонтировали старый Крупнов дом (так говорили деревенские: Куров дом, Титов дом, Крупнов дом) и где постоянно теперь жила Татьянина мать Степанида Михайловна, вернувшаяся из Владимира в Поречье.