Юрий Лавут-Хуторянский – ОПЫТНЫЙ ОБРАЗЕЦ (страница 12)
«Как ты меня нашел в Москве?» – не в первый раз уже спрашивала Татьяна. «Не могу сказать, Тань, это секретная история». – «Давай, выкладывай, а то будут санкции». – «Ладно, но только без имен, согласна?» – «Давай, выкладывай, согласна» – «Дай честное слово» – «Честное слово!» – «Нет, не так, скажи: Даю честное слово!» – «Даю честное слово!» – «Хорошо, теперь верю! Слову твоему верю, Тань, вот те крест на святой пузе, но тебе самой не верю, извини, как вспомню, женщина, сколько ты меня мучила!» – «Паш, я рассержусь!» – «Ладно уж, раз так страшно, поверю в последний раз, если извинишься» – «Паш, может хватит?» – «Ну как хочешь…» – «Зараза какая! Извините меня за всё, господин Павел Николаевич!» – «Ой, не убедительное это раскаяние, не убедительное! Но раз уж обещал! Ладно, выдаю с потрохами всю шпионскую сеть!» – «Через Степаниду Михайловну» – «Ври больше. Ей не велено было никому говорить» – «Приехал я к твоей матери с Антониной Криушиной, и под её гарантии и свои клятвенные заверения в самых серьезных намерениях относительно тебя, получил номер твоего домашнего телефона, адрес она не дала, но в Москве я по номеру узнал уже и адрес» – «А с Антониной как?» – «Познакомился через её сына». – «А с сыном?» – «Его ребята знали, сидели вместе». – «И прямо Антонина так с тобой и поехала?» – «Не прямо» – «Денег дал?» – «Чисто из вежливости» – «Понятно, купил». – «Убедил, Тань, главное убедить женщину» – «Да-да, я знаю, купюры отлично убеждают, но прошло сколько, два месяца?» – «А куда мне было спешить?» – «А ты мог упустить свою возможность.» – «Чем больше упущенных возможностей, тем меньше сделано непоправимых глупостей» – «Ого, круто. Это я что ли глупость?» – «Что моё, Тань, то и будет моё, а что не моё – того мне и не надо».
– Значит, ты тогда уже решил, что я – это твоё?
– Если тебя не обижает такая формула.
– Ну а что ж ты тогда в Сокольниках-то?
– А что в Сокольниках?
– Ну чего ты испугался тогда в Сокольниках?
– Да нет, не пугался я. Чего мне пугаться-то?
– Испугался, испугался, дурачок. Никакой решительности не проявил. И возможность упустил.
Он посмотрел на неё внимательно:
– Ты что, намекаешь, что ты хотела тогда от меня прям на лавочке вот решительной такой решительности?
– Ну, слава те, наконец-то дошло, Никитин. За столько лет!
– Ну ты даешь, Тань.
– А на это я уже когда-то отвечала, – заявила она, смеясь, – что ты там стратеговал, Кутузов? Хочешь получить, говори: – Да! Да, люблю! Да, хочу! Готов за это платить – не имею в виду деньги – расплатиться собой, общей судьбой, идти рука об руку и тому подобное. Была бы я мужчиной, сказала бы: Люблю тебя, Таня! Хочу всю целиком и навсегда! А не на раз, как б…дь какую-нибудь!
– Вот прям так и сказала бы?
– Да, вот прям так. Говоришь – и она твоя!
– Как всё просто…
– А в жизни, Паш, много чего просто: люблю-не люблю, верю-не верю, хочу-не хочу.
– Ну а потом-то что, после слов-то?
– Как что? Ты не знаешь?
– Нет, откуда мне знать?
– Что, мальчишки во дворе не рассказывали?
– Да говорили всякое: трусы, говорили, нужно будет снимать, но я им не поверил.
– Зря не поверил. Трусы трусами, а люби знай всю жизнь.
– А если, Тань, не знаешь, на всю или не на всю? Я вот, например, не знал, может быть.
– Ах, во-от как! Куда ж ты полез, без знаний-то, двоешник?
– Ну, вот это и была попытка понять, вроде пробы.
– Та-а-к! Вот оно что! Вроде пробы у него!
– Ага! Дай, думаю, попробую. Проба качества не ухудшает. Качество – вот что мужчине важно, понимаешь, Таня? А тебе вот всё бы слова чирикать, птица моя: люблю-не люблю, верю-не верю. А тут дело сурьёзное! Товар надо узнать, попробовать!
– Какой мерзавец. И слова-то какие лавочные: товар узнать, капуста квашеная! Хотел запросто так девушку попробовать. Раньше хотя бы говорили «познать».
– Спасибо, что поправила, Татьяна Ивановна! Верно. Познать хотел. Дай, думаю, познаю. Оченно к знаниям тогда стремился.
– Правильно я тебя, двоишника, послала.
– Правильно, Татьяна Ивановна, правильно, учительница первая моя.
– Ладно, первая, слыхали мы про подвиги ваши владимирские!
– Ой, моя тут не понимай совсем.
– Я же говорю: дурачок! Познал хоть что-нибудь полезное?
– Познал, сапасип тебе, кароший девушк. Ошень палезны! Ошень был кароший.
– Что ты познал, второгодник? Ничего ты не познал!
– Кароши товар познал! Таня звать. Бери нада! Больше бери, сверху бери.
– Ах, сверху тебе? Ну, попробуй, ты! Сверху ему…
Оба считали, что хорошо представляют прошлую жизнь своего супруга. Татьяна никогда не спрашивала мужа о прежних отношениях и тем более не упоминала о своих, считая, что «деловые связи» похоронены и сейчас не имеют никакого значения. Павел же считал, что у его жены кроме Константина, её первого мужа, просто и не могло никого быть, а свою прошлую жизнь невозможной для какого-либо обсуждения, и был бы поражен, узнав, сколько всего Татьяна разведала про его владимирские отношения.
Дело Никитина росло, у него уже было три металлобазы в Подмосковье и одна в Москве. К двухтысячным он заработал свой первый миллион долларов, и с тех пор капитал его удваивался каждые три-четыре года. Благодаря оставшимся связям с владимирскими ему удалось уйти и в Москве, и в Подмосковье от бандитских крыш или аналогичного партнерства с силовиками. Он предпочитал дорого платить Славе Пугачеву за разовый приезд владимирских «решальщиков», лишь бы никого не брать в долю.
Для супругов Никитиных это были веселые и счастливые годы успеха, путешествий и любви. Пришедшее благосостояние, позволило всё, о чем раньше можно было только мечтать, вроде путешествия в национальные парки Кении и к Южному полюсу, пингвинам и айсбергам. Спокойное понимание – да, мы новые русские, а какие ещё мы можем быть? – возникало у них не здесь, на родине, где их жизнь была на виду и предметом зависти, но за границей. Бывало, конечно, и неприятно: негнущиеся западные законы, договоры, страховки и правила поведения, чуждые им обязанности состоятельных людей – всё это никак не вязалось с опытом российской жизни и очень не скоро стало привычным. В России жить широко, но спокойно и не слишком заметно, чтоб не раздражать большинство, тоже получилось не сразу, но потом вдруг эта проблема исчезла сама собой: в середине двухтысячных стал всплывать на поверхность новый слой людей заметно богаче их, то есть не с миллионами, а с сотнями миллионов долларов – разбогатевшие на дележе бюджета, госзаказах и коррупции члены клана высших чиновников и силовиков со своими всепроникающими друзьями и родственниками. Одновременно с ростом сырьевых доходов страны вырос и достаток большинства населения, появился какой-никакой средний класс – и в середине нулевых Никитины стали жить так, как считали правильным: переехали на юго-запад столицы и перестали скрывать свой достаток. Время быстрых перемен, ожесточенной борьбы и повсеместного криминала прошло, власть остужала кипящую русскую похлебку, считая, что муть осядет, фракции разделятся, образуя элиту, высокий средний и просто средний класс, что нефтяная денежная бактерия умерит опасное бурление и русскую кислотность. Шеф-повар тогда не понимал, что распоряжаясь всеми утренними, дневными и ночными меню, он становится владельцем единого и огромного ресторана, а когда понял, то ему уже это нравилось, хотя и влекло неизбежно за собой превращение в страшноватых прошлых владельцев подобных огромных ресторанов.
Дело Павла Никитина хоть и не могло ещё развиваться само, инерцией большой, хорошо организованной машины, но шло к этому: появились крупные клиенты, возникла собственная структура управления и новое понимание развития. Опт, закупки в регионах и поставки на экспорт – денег стало сильно больше, возникли новые финансовые задачи: сохранение средств, правильное размещение вложений, а вместе со всем этим возник новый круг общения. Сначала это увлекало, но прошло еще два-три года, связи устоялись, и новые друзья из бизнеса и политики стали какими-то одинаковыми, надоедливыми и неинтересными: всё о здоровье, о деньгах и о власти, ну ещё женщины, охота и карты. Павел Николаевич Никитин, сын учительницы литературы, стал думать, что со всем этим делать, и в 2007 году начал скупать землю на Клязьме: решил, что ему нужно несколько тысяч гектаров, чтобы построить поместье, посадить сад или даже несколько крупных плодовых садов, завести большое хозяйство с цехами переработки молока и мяса. В человеке, воспитанном на русской классике, мало что может вызвать такой деятельный душевный отклик, как жизнь помещичьих усадеб с их много раз любовно описанной природой и судьбой веками несчастных, бедных и богатых, умных и глупых, верующих и неверующих русских людей, жизнь, окончившаяся уже однажды жесточайшим возмездием и гибелью этих усадеб. Татьяне сначала казалось, что это временная прихоть или даже понты: «помещичья» жизнь, благодетель всея округи, «разумное, доброе, вечное» – всё это такое очень эмоциональное, плохо продуманное, а следовательно, неэффективное и недолгое. Попробует, вложит пару миллионов, разочаруется и продаст профессионалам, – думала она. Но Павел, установив «взаимовыгодные» отношения с Владимирской администрацией, за два года выкупил пять тысяч гектаров на Судогде и продолжал покупать еще, выбрал место под дом (усадьбу, как он ее иногда про себя называл), стал туда ездить и советоваться буквально со всеми, от доярок до губернаторов.