Юрий Лавут-Хуторянский – ОПЫТНЫЙ ОБРАЗЕЦ (страница 13)
«Нам что, всем предстоит переселиться туда, да, Паш? – спросила Татьяна, – будем жить на природе, у реки, свой сад, своё поле и лес, да? Это ведь очень хорошо для здоровья и для всего. Но где учиться ребенку? Языкам, к примеру. Где лечиться, если что-то вдруг произойдет, скажем, с нами, а не дай бог ещё и внезапно? Или с ребёнком? На вертолёте полетим? И что с моим бизнесом, карьерой, мне всё бросить? А я не хочу бросать, Паша. Хотя тоже, между прочим, неравнодушна к «разумному, доброму, вечному». Считаю, что его можно производить не только на свежем воздухе. Понимаешь, кто будет жить вокруг нас на десятки, сотни километров, кто мы будем для них и чего можно от них ждать? Спрашиваю, между прочим, как деревенская, немного в этом разбирающаяся, у тебя, городского: может, правильно помогать как-то иначе, деньгами, например, а не собственными жизнями?» Она побывала с ним на этом правом притоке Клязьмы в паршивом городишке Судогде. Выехали в шесть утра, успели проехать по местным хозяйствам, посмотреть на реку, озерца-старицы, заросшие поля и страшные огромные развалившиеся фермы, пообщались с бывшими директорами и заведующими. Домой вернулись поздно и ужинать заканчивали уже в полночь. В продолжение немного нервного разговора, начатого в машине, она сказала ему специально мягко, как бы показывая пример: «Пашенька, что у нас в Поречье, что за сто километров от Поречья, что за тысячу, всё одно. Дело не в плохих коровах, не в разбитой технике и не в почве. Согласен? Техника тут всегда была такой, она еще сохой была – и уже была плохой сохой, а денег тут нет с татаро-монголов. Но это убожество не может быть оправдано ничем, малыш. С этими людьми ничего невозможно сделать. Они ничего не хотят и не могут, здесь нет энергии, батарейка села навсегда, точнее, её просто нет, её вынули: они не могут даже на ворованном электричестве зелень вырастить и у дороги продать, чтобы детям одежду купить. Надо честно самим себе сказать: это вырождение. Можно рыдать, но нам-то с тобой нужно видеть сквозь слезы: народ здесь, нация наша, страна – называй, как хочешь – выродились, как вырождается элитка: с каждой репродукцией класс все ниже и ниже, и уже надо заменять другой. Пока всё это не вымрет, ничего изменить невозможно, не терзай себе нервы». Он засмеялся, не оценив ее неожиданно трагической, грудной интонации: «Танюш, здесь элитка никогда и не росла, рожь да овес, сам-три – уже хорошо, какая элитка? И я не понимаю, в каком смысле “пока всё не вымрет”, всё уже и так развалилось и вымерло».
– Да нет, – закричала вдруг она, – пока всех здесь не закопают, пока земля не очистится от всех этих людей, да и от нас тоже, – мы не просто балласт, а яд, отрава!
– Ты чего кричишь-то, Тань? Плохо тебе?
– А неважно, – сказала она вдруг почти весело, – пусть китайцы живут.
– Круто, – сказал он, – у китайцев Китай есть, там им потеплее будет.
– Таджики пусть, дети их, пусть хоть негры!
Пока убирали со стола и разливали чай, молчали. Она выключила верхний свет и включила торшер. Чай, тишина, вишневое варенье и темно-желтый абажур смягчили напряжение, и Татьяна, немного отодвинувшись вглубь кухонного диванчика, вытянула ноги.
– Паша, в городе есть хотя бы шевеленье и надежда на молодежь. Может, следующее поколение будет нормальное.
– Тат, на месте сорняка вырастает, конечно, следующее поколение, но не укроп с петрушкой, а тоже сорняк.
– А у тебя по деревням вообще нет молодежи. Я понимаю, если б ты задумал из кусков собрать хозяйство и перепродать крупному мясомолочному комбинату, например. У них квоты на мигрантов, ресурс и связи. Отличный был бы, конструктивный, полезный стране и местным людям бизнес.
– Я набираю только местное население. Пусть будет мало людей. Буду собирать с бору по сосенке, сохраняя, извини за выражение, культурную идентичность. Я зачем столько денег напахал?
– Что? Ты бы хоть о европейской культуре говорил. Ты что собираешься сохранять? Идентичность чего с чем? Азиопы с совком? От русской культуры остались только зима, лето, осень и весна – всё! Времена года.
– А я не хочу, чтобы здесь жили китайцы, или даже наши татары. Хочу, чтоб здесь говорили по-русски и читали по-русски, чтобы здесь жили русские, которым нравится январь и февраль, а не только лето.
– И как это сделать?
– Помогать.
– Оригинально! Побольше бананов! Это, конечно, решит все проблемы! – Татьяна была уже в ванной.
Павел вошёл и смотрел, как она раздевается.
– Паша, закрой дверь, – она повернулась спиной, – да нет, за собой. Паша, с другой стороны закрой.
– А я хочу с этой. Хочу смотреть, как в Сокольниках, на свою любимую жену, главную персону русского пофигизма.
– Не шампунь, гель возьми, – она сказала тихо и поцеловала его, залезшего к ней под воду.
–Ты в этой шапочке как инопланетянка… Давай другую ногу… Что это у вас тут, у инопланетянок, а?
– Что-что, двоешник, что ж ты в Сокольниках-то не узнал?
– Отложил до лучших времен…
– Ну-у, и что, еще не настали?
– Настали…
Казалось бы, неоткуда взяться смыслу в существовании деревни Поречье. Не только глобального смысла, но даже простой необходимости. Так же, как в существовании тысяч подобных деревень, и даже вообще всех русских деревень. Оказалось вдруг, что ни государственной ценности, ни простой хозяйственной надобности никогда и не было в сохранении огромного рабского слоя русского населения, что вовсе не земля-матушка его кормила, поила и благодетельствовала, а наоборот, согбенные и смиренные российские человеки тащили на себе эту бескрайнюю нечернозёмную поклажу, превращавшую их самих в безликую массу, в землю и почву, и не могли они никак иначе распрямиться, кроме как сбросив её с горба всю целиком, вместе с коровами, начальниками, огородами, избушками и серой крестьянской нищетой. Налетевшая свободная жизнь легко и резко провела черту под тысячелетним рабским существованием, став, наконец, настоящим освобождением русского крестьянства. Непрошеная эта свобода вымела его за тюремные деревенские ограды на пустую голодную дорогу – и побежала деревня в города и городишки, возвращая гордому мещанскому населению его прежнюю крестьянскую основу. Исторический разгром жизней миллионов сельских российских семей в конце двадцатого века прошёл малозамеченным, будто и не было в этом великом переселении трагедий, мучений и страданий, разорений, бессилия и ранних смертей: холопам не важны холопы.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.