Юрий Лавут-Хуторянский – ОПЫТНЫЙ ОБРАЗЕЦ (страница 8)
– И?..
Никитин засмеялся:
– А потом ещё. Я вижу, ты хорошо разбираешься в сельском хозяйстве, вопросы такие основательные задаешь…
– И?..
– Да не знаю я, Свет. Пока что всё не то. Может быть, вообще нельзя было в это дело вкладываться.
– Во-от они, трезвые слова, ваше благородие! – сказал Сергей.
– Вот, Таня, опять укусили, – сказал Павел Николаевич.
– Если тебя опять укусили, значит ты вкусный, – сказала ему Татьяна.
– И где они, твои гектары, Павел Николаич?
– Рядом с Судогдой, километров семьдесят отсюда.
– И как там к тебе народ?
– Со всем уважением и заботой. Как к любимой дойной корове, – засмеялся Павел.
– Доиться не будет – забьют на мясо, – уточнила Татьяна.
– Не исключено.
– А как же протест советского колхозника против нового буржуя? Не пожгут?
– Некому там жечь, Серёж. Как и у тебя тут. Молодые уехали, прочие спились.
– Спились – это не препятствие, чтоб пустить весёлого красного петушка, золотого гребешка, – сказала Светлана, – или у тебя вот прям тишь да гладь?
– Сначала было всяко: то на пузе приползут, а то в драку… Начали мы прижимать торговцев палёной водкой, трёх хмырей, младшему всего шестнадцать, тощий и самый агрессивный. Угрожать мне стали. Ну, я обратился там, к кому надо. Приезжаю как-то в райцентр, в Соколовскую администрацию. Разговариваем на ступеньках с начальником РУВД, Виктором Викторовичем таким, подполковником. Подъезжает джипец черный, выходит оттуда мой Гена, в рубашке, рукава засучены, весь в правильных наколках, вежливый такой, и говорит: привезли, Павел Николаевич, в багажнике лежат, посмотрите. Спускаемся к машине, подполковник за нами. В машине сидят двое Гениных друганов, смотрят мимо, не здороваются, а в багажнике лежат трое моих торговцев. Гена сотоварищи каждого обвязал вокруг шеи цепочкой, от одного к другому, и на цепочке их гуськом по деревне провели, чтоб народ видел, в багажник сложили и привезли сюда, на встречу. Картина такая: хрипят, просят отпустить, малой прям тут, в багажнике, описался. Гена говорит: «Не просите, парни, хана вам». «Самое простое, – говорит мне, – их в речку бросить, знаем тут омуток подходящий». На серьёзе, без прикола. Подполковник стоит рядом, бледный, по стойке смирно. «Но если хотите без мучений, – говорит Гена, – то пристрелить и в леске закопать, решайте». Я говорю: «Сделаем как скажет Виктор Викторович, мы его давно просили решить». Гена, не глядя на подполковника, смачно харкнул прямо ему под ноги. Тот вроде как не заметил и говорит: «Меня тут с вами уже полгорода увидело, вслед за ними потом в этом леске закопают. Даю тебе, Павел, офицерское честное слово – больше с ними вопросов не будет». Гена багажник захлопнул, сел в джип и говорит мне в окно: «Мы с легавыми не работаем», – и заводит машину. Я ему поспешно: «Гена, спасибо, отвези их и положи у конторы, не развязывай только, пусть полежат, я через час вернусь и сам займусь с ними». Гена посмотрел в окно на меня так внимательно-внимательно и сказал: «Работа сделана», – и газком на нас, фраеров холёных, из своей выхлопной дунул. С тех пор там тишина и всемерное содействие моим начинаниям. Двигатели с зерносушилки, которые украли – взяли вдруг и вернули. Диски с лесопилки нашлись. И пропавшие плиты перекрытия от силосных ям тоже отыскались. По щучьему велению.
– О, русские богатыри! Бетонные плиты перекрытия украсть!
– И вернуть!
Сергей вдруг встал и пошел к той самой щели в заборе со Славиными. Подошел, наклонился и стал вглядываться в чужой двор, потом выпрямился и крикнул: – Там в щель река видна, поблескивает, понимаешь? Он на реку глядел.
– Да, на реку, как она задницей вертит, река эта.
– Я тебе говорю, он на реку смотрел, она блестит, завораживает, иди сюда сама посмотри.
– Нечего мне там смотреть. Меня не завораживает.
Павел тоже встал и пошел к Сергею, потом крикнул оттуда:
– Да, ребята, река видна, блестит!
– Так, вторая серия. Один серый, другой белый, два весёлых гуся, – пошутила Светлана. Татьяна невольно рассмеялась.
Жене было странно, что не так далеко от стола продолжает валяться гусиная тушка, голова стоит на дорожке, глядя в сторону застолья – не замечать этого было нельзя, но никто на это не реагировал. Она понимала: "не твоё дело".
Мужчины постояли и вернулись за стол. Налили ещё водки, Павел предложил тост за процветание сельских жителей. Потом Сергей за процветание городских. Потом расспрашивали Татьяну про ее знакомцев – московских чиновников с известными фамилиями. Женя решилась и стала прощаться, и Павел тоже подхватил: «Хочу домой, устал, ребята, как собака, смилуйтесь». Застолье развалилось. Сошлись на том, что сейчас отдыхаем, а к ночи костёр и продолжение на реке, Сергея просили взять гитару.
– Завтра, по просьбе столичных жителей, будет фуа-гра, – торжественно сказала Светлана.
Но ни вечером на реке, ни на следующий день не встречались. Утром во вторник трое Никитиных – Павел, Татьяна и их тринадцатилетняя дочь Маша, которую, к ее удивлению, мать посадила на переднее сиденье, – поехали, как говорила Татьяна, из дома домой. Женю подвезли до железнодорожной станции. Несколько раз останавливались по просьбе Татьяны, которая «что-то с утра не то съела» и чувствовала себя так плохо, что каждые пять минут требовала остановки, чтоб «пройтись немного» с Женей прогуляться до лесочка. Потом они опять залезали в машину, опять открывали окна и, пока Татьяна не заойкает, ехали очередные пару километров.
– Ну, вроде как полегчало мне, дочь, – сказала Татьяна, проводив Евгению на станцию, – давай, переселяйся назад, а я сяду вперед и поедем уже без остановок. И они покатили в свои Химки, вспоминая первоочередные, предстоящие в Москве дела, и даже не успели за двухчасовую дорогу все их хорошенечко обсудить и распланировать, столько их накопилось за этот суматошный, но такой удачный в этом году отпуск.
Женя просидела почти час на станционной скамье, потом перешла на другую сторону платформы и, сев на поезд «от Москвы», проехала до Засеки. Оттуда остаток пути до Поречья ехала на попутной, крепко сцепив зубы.
И откуда вы вдруг на свет божий повылезли, Новые Слова? Не было ведь вас никогда, и не думали мы услышать вас таких! Прямо рысью вы из столицы прискакали! Без предупреждения! А мы-то не готовы! И что вы, дикие, наделали?! Порушили одним разом и твёрдость нашу, и закон, и все идеи передовые, и быт, и прокорм наш справедливый. Вы прикончили трудовой рабочий строй, где человек проходит как хозяин необъятной родины своей! Проходил то есть, но всё, больше не проходит! Не жалко вам, ироды? А за что ж отцы-деды наши кровь свою проливали?! И как же это так вот, бочком да ненароком у вас, задохликов, вышло-то? Одними словами взять и перечеркнуть! Тихо-тихо, да вдруг рухнуло со страшным грохотом. Змея нашептала, да глина наша и возомнила, узнала по радио, да в газете написали! А нельзя Адаму с Евой лишнего-то знать, запретил Господь! Вот и побежали все кто куда, и утонули там в нищете. Хотели ухватиться за верную детскую дружбу, за взаимовыручку русскую святую – да и утопили её впопыхах, кто быстрее. Теперь Иванушка у болота пасётся, а Алёнушка у дороги стоит! А не надо из лужи пить! Родина-мать прямо сказала: отрываю вас, паразитов, от своей истощенной груди – сами теперь, сосунки бессовестные, ищите пропитания, защиты и опеки, а главное, денег, слышишь ты, козлина! Денег ищи, которые решат все проблемы, денег святых, которые совершают чудеса и благости, денег, ради которых идут на всё!..
В вольном бандитском шуме хаотичного времени именно эти слова лучше всего слышало испуганное человеческое ухо.
***
Татьяна была редким исключением: она не боялась. Может быть потому, что за плечами были мама и папа и их сельская безоглядная любовь, а скромная, на грани нищеты, жизнь, была привычной и нисколько не смущала: лето было солнечным и вкусным, зима оставалась любимой снежной зимой, угрозы и насилие и в прежней советской жизни были хорошо знакомы, а бандиты были парнями из твоего города или даже класса – и жизнь всё равно оставалась счастьем, праздничным ожиданием и любовью. После четвертого курса, на практике в экономическом отделе оборонного «ящика», она влюбилась в парня из отдела снабжения, и через полгода, когда отношения стали близкими, будто провалилась в эту любовь, исчезла из жизни друзей, и они, привыкшие к её поддержке, к тому, что она всегда рядом, быстро отдалились от неё. Единственная дочь своих родителей, Ивана Федоровича Крупнова и его супруги, Степаниды Михайловны, Татьяна родилась в тысяча девятьсот семьдесят пятом году. По причине лёгкого характера и какой-то природной приветливости, она с детства была окружена подружками, а потом, со старших классов школы, и друзьями, что, впрочем, немного для неё значило. Родители, соблазнившись условиями работы на ВМЗ – Владимирском механическом, на самом деле оборонном, заводе – переехали в город, и Танины от природы цепкое внимание и отличная память позволили ей без особых трудностей после сельской успешно учиться в городской школе, отлично её закончить и поступить в институт, получив здесь же, во Владимире, экономическое образование. Друзей у Татьяны Крупновой только прибавлялось, хотя она и не становилась центром какого-нибудь круга. У неё не получалось прочно войти в какие-то дружеские коалиции, потому что их нужно было поддерживать обособлением от прочих, а она легко дружилась с непринятыми или даже враждебными. Избранником же сердца – как же не хватает в русском языке слов о любви, вынуждая тем самым использовать нечто устаревшее, согласны? Но зато что может быть яснее и определённее этого "избранник сердца"? Снимает все вопросы. Так вот, избранником её сердца был некто Константин Картушев, сероглазый быстрый парень, работавший в отделе снабжения и комплектации. Избранником, именно таким было её тайное слово, хотя никакой возможности выбирать ей не предоставлялось, если кто-то этого избранника и выбрал, то не она. Основную часть дня Константин разъезжал по местным командировкам, а когда присутствовал на рабочем месте, то был нарасхват. Держась со странной для технического работника вежливостью, существовал при этом отстраненно, не откровенничая с начальством, не выпивая с мастерами, отказываясь даже от чая и домашних пирогов в дни рождения девушек из бухгалтерии: отделывался, когда уж очень наседали, избитыми фразами и ходовыми словечками. От его ловкости зависела работа всего филиала и ему прощали всё, даже прогулы, хотя часто видели в городе в рабочее время. Оправдание у него всегда было одно и тоже: уроки, собираюсь поступать в консерваторию. Такого загадочного и насмешливого молодого человека в простецкой провинциальной жизни Татьяне не попадалось, и скоро она стала украдкой следить за ним. Потом ей показалось, что и она ему нравится. В конце дождливого и прохладного, поздно зазеленевшего июня, практика её была окончена и в этот последний день Картушева на работе не было, хоть плачь, но через неделю был юбилей завода и молодёжный вечер, который завершал дневной официальный обряд. Она видела, что он заметил её, но был вдалеке, а потом ещё и ещё раз отыскал её взглядом, и она подумала, что он сейчас подойдет и пригласит её танцевать. Когда он уже собрался двинуться к ней – она это чувствовала – окружающие стали уговаривать его спеть пару песен, и он, сначала привычно отшучиваясь, вдруг согласился, запрыгнул на сцену и там, совсем по-хозяйски, один, выкатил и развернул на авансцене огромный черный рояль, приладил стойку с микрофоном и стал возиться с проводами и черным ящичком, одновременно пробегая правой рукой по клавишам. Аккорды, ритм – и, стоя неудобно для себя – она видела как он подсовывал ногу под рояль, к педалям – он сразу вдруг как-то чисто и звонко, на английском, запел в микрофон «Yesterday», потом, не допев, пробежался по клавишам – и из «Yesterday» вышло уже «Полюшко-Поле», а из него проклюнулся сначала непонятно кто, но быстро взмахнул крыльями и широко полетел над залом «Отель Калифорния». Присутствующие подпевали и танцевали, удержаться было невозможно, она тоже пела вместе со всеми. А он вдруг осадил всех повторами одного и того же аккорда: бум-бум-бум и бум-бум-бум – и вдруг пошло-поехало разбитное попурри из советских шлягеров, закипавших в крови – и она смеялась от удовольствия и была горда за него. Он провожал её после вечера, болтали ни о чём, смеялись, было удивительно хорошо и попрощались легко, как друзья. Хотя понятно было, что никакие не друзья: в конце стояли друг напротив друга и молчали, поглядывали и улыбались. И никто ни к кому не лез. Но уже в постели она вдруг подумала: а ведь ничего хорошего, плохо, что ему всё про неё понятно, и плохо, что ему с ней легко, помолчали-поулыбались, а она-то как на ладони: сама пришла, хотя практика уже закончилась, говорила взахлёб, не сдерживаясь, и чего только не наболтала, и эта её, до ушей, всё выдающая улыбка – она огорченно мычала и кривилась. Потом ждала его звонка, а он не звонил. Ему понятно стало, что только тронь эту детскую жизнь, такую милую и как будто для тебя приготовленную, протяни руку и возьми – и не отмоешься потом… никого у неё ещё не было, это ясно, и это угроза… он зарекался иметь отношения с такими, да ещё на работе… Нужно с ней по-дружески… но держаться подальше, максимум иногда позвонить и поболтать. Но не получилось держаться подальше, свидание само назначилось, когда он позвонил, а позвонил через два дня, и закончилось поцелуями, и поцелуи-то были такие… чёрт, не сладкие и не страстные, какие-то детские; нет, сладкие, но по-другому… Ещё немного, и он понял, что влюбился. Он удивлялся такому чувству, которое никогда не испытывал, которое требовало то скорее себе эту чистенькую красулю, то вдруг останавливалось, протестовало и бесилось – ну какая может быть у него с ней совместная жизнь?! Он заставлял себя по-честному примерить их возможные отношения на сегодняшнюю свою тайную жизнь, и тогда приход этой девушки мог быть как спасение: да, нужна именно такая, чистая вода. Вспомнил даже смешной мамин совет, которому никогда не следовал: представить, что между вами двумя её большой живот, ну, то есть представить её беременной, вплотную, существо внутри неё, и он представлял, даже голую с животом и грудями, и ничего, страшно не становилось, только весело. Таня и Константин – звучало как-то даже гармонично. Хорошо, что они не спешат, от этого сам собой ценней становится день и ожидание это было не глупое, а какое-то, блин, благородное. Возникало ещё иногда странное чувство, как будто кто-то издалека просит ничего не менять, оставить всё как есть. А как можно ничего не менять? Ну как?! Кто это предостерегал, тихо-тихо так просил?.. и что, можно из-за этой глупости отказаться от счастья? Дорога вот она, ждёт и хочет быть попранной.