Юрий Л. Казаков – София (страница 4)

Потом я научилась мертвецки уставать. На моих руках кожа пропиталась запахом мерзкой глины. Я до сих пор с содроганием вспоминаю ту вонь. Вы полагаете, глина не пахнет? О, нет-нет! Уверяю вас, она воняет так, что не каждый выдержит!

Иногда я помышляла сбежать, один раз даже собрала кое-какие вещи, которые уже успела заиметь: платье, башмаки и серые чулки, доставшиеся мне от Мари. Ах, Мари! Она была самой красивой из нас. Она пришла в приют сразу после меня, но через месяц какой-то офицер увез ее. Говорили, она прислуживала очень важным месье в Париже! Каждый раз, как я смотрела на потрепанные чулки, то представляла красавицу Мари в огромном солнечном зале среди знатных господ, улыбалась и воображала, что и меня в скором будущем ждет подобная радость. Но чуда не происходило! С каждым днем я все дальше погружалась в пустоту, откуда тащило нескончаемой глиняной вонью.

С наступлением осени тридцатого года жить в приюте стало совсем невыносимо. Визиты в особняк графини Дельвир по причине ее тяжелой болезни прекратились, и в начале зимы, к нашему всеобщему огорчению, она умерла. Теперь нам оставалось лишь полагаться на судьбу, которая не любила баловать нас подарками. И казалось, что хуже уже не будет, как неожиданно к мадам Ребьен приехал ее кузен Морис. Был ли он на самом деле ее кузеном – не могу точно сказать. Только знаю, что он занял соседнюю комнату на втором этаже и стал частенько наведываться к нам по ночам.

Ему было чуть за тридцать, но по причине безудержного пьянства выглядел Морис гораздо старше своих лет. Он был отвратителен во всех смыслах. Внешне он напоминал высохшую жабу. Когда говорил, то постоянно высовывал язык, облизывая нижнюю губу, а холодные, стеклянные глаза, выпячивающиеся над желтыми подглазниками, подозрительно шарили по сторонам, следили за каждой из нас. Стоило к нему приблизиться, как жуткий запах пота, прокисшего вина и лукового супа вызывал тошноту.

Первой жертвой его нападений стала Абелия. В ту ночь, вымотавшись после тяжелого дня, мы все крепко спали и не услышали, как мерзавец прокрался к нам в комнату и скрутил ее. Он завязал ей рот, а затем утащил к себе, где долго измывался над бедняжкой. Утром мы обнаружили Абелию всю в синяках. Она лежала на своей кровати и пряталась за старым покрывалом. Ни на один вопрос она не ответила, лишь отворачивалась, но мы уже знали, кто напал на нее.

Жани, самая старшая из девочек – ей к тому времени уже исполнилось двенадцать лет – отправилась к мадам Ребьен, чтобы просить наказать обидчика. Но та неожиданно для всех нас прогнала ее, не стала слушать. Мы были поражены поступком хозяйки. Даже Клэр и Фифи – самые маленькие из нас – высказали свое возмущение. Им было по пять лет, но они уже тогда понимали цену человеческой боли. И теперь для всех стало очевидно, что даже под опекой хозяйки приюта мы оставались абсолютно беззащитными. Ее забота начиналась тогда, когда мы впервые переступили ее порог, и заканчивалась за первым же обеденным столом, где мы становились ее должниками, обязанными отрабатывать каждый кусок хлеба и крышу над головой.

Вскоре Жани пропала. Когда мы ложились спать, она еще была среди нас, но утром ее кровать оказалось пустой. Мадам Ребьен заявила, что та сбежала, не пожелав отправляться на смотры в портовые дома, которые были запланированы на следующей неделе. Но мы догадывались, что Жани не убегала, ведь ее скудные вещи так и остались лежать возле ее кровати.

Отпор Морису мы дать не могли, и правильнее было сразу же покинуть приют, вновь оказаться на улице, но никто из девочек на это не решился. Наоборот, мы поклялись оберегать друг друга, ведь поодиночке каждую из нас ждала печальная участь, а вместе мы были куда более смелыми и защищенными. И мы очень надеялись, что совсем скоро Морис уедет, исчезнет из приюта также неожиданно, как и появился. Тем более, что он сам много раз заявлял, что уже собрал вещи и завтра же отправится на запад к каким-то богатым родственникам. Однако утром его противная ухмылка по-прежнему нависала над большим кухонным столом.

Мы решили дежурить по ночам. Каждая из нас по очереди должна была охранять спящих и будить, если мерзавец Морис попытается напасть. И все более-менее получалось, пару раз нам удалось его спугнуть, как вдруг в самом конце февраля произошел случай, который переполошил жителей «глиняного приюта».

К нам в дом проник вор. Представляете, Уильям? В нищий, обветшавший дом пробрался воришка! Что там было красть? На что он надеялся?

Тогда очередь сторожить девочек выпала мне. Я уже привыкла к этим бессонным ночам и легко переносила слабость, которая потом повисала на веках и мучила весь оставшийся день. И вот, я устроилась сидя на своей кровати и вслушивалась в шорохи, доносившиеся со всех сторон нашей комнаты. Ведь кто знал этого Мориса? Что он мог еще придумать? Какую пакость можно было от него ожидать? И вот я слышу, как скрипит что-то за окном. И скрип этот не был похож ни на что, что я могла бы распознать.

Насторожившись, я приподнялась с кровати и на цыпочках подошла к стене. Будить девочек я не хотела, ведь если бы я ошиблась, они бы потом долго на меня обижались. Скрип продолжался и с каждым разом становился сильнее. Кто-то там был, за стеной. Я взяла в руки деревянную палку, которую мы приберегли специально для Мориса, и замерла у окна.

Смутно помню свои чувства при виде черной тени, появившейся на подоконнике. Но помню, как я закричала и ударила тень по голове. Началась борьба. Девочки проснулись, попрыгали со своих кроватей и ринулись мне на помощь. А через несколько мгновений в комнату вбежал Морис, и затем появилась мадам Ребьен.

Мы быстро обступили вора, лежащего без сознания на полу, и удивленно замерли. Им оказался юноша лет тринадцати-четырнадцати. Крепкий, лохматый. Лицо его было все перепачкано, на лбу проступала рваная кровоточащая рана. Грязная серая сорочка была утыкана заплатами, и с первого же взгляда стало ясно, что перед нами обыкновенный бродяга.

Мадам Ребьен распорядилась, чтобы его тотчас отнесли в чулан. В приюте была такая комната, которую часто использовали для наказаний. В ней любого провинившегося запирали на несколько дней и не кормили, давали лишь воду. Чулан был настолько мал и тесен, что спать там было очень тяжело, нам едва удавалось сесть на пол.

И вот воришку закрыли и приказали всем отправляться по своим койкам, но мы еще долго не могли уснуть в ту ночь. Девочки шептались, обсуждали случившееся, пытались предугадать дальнейшую судьбу неудачливого юноши: кто-то говорил, что жандармы отправят его на север, кто-то предположил, что хозяйка продаст его какому-нибудь фабриканту. Я же представляла, как бедняга мучился в тесном чулане. Я пожалела его. И чувствовала вину за то, что сильно ударила его, что вовремя не вспугнула, а дождалась, когда он влезет в комнату. Ведь если бы я помешала ему, он бы не попался. Впрочем, я даже и не предполагала, что кто-то, кроме Мориса, мог покуситься на наши скудные пожитки.

Когда все уснули, я решила спуститься на первый этаж. Проходя мимо комнаты Мориса, я увидела в приоткрытую дверь пустую кровать. Его не было у себя. И я вздрогнула и оглянулась. В черных стенах разгуливал холодный сквозняк, а мрачные тени от ветвей деревьев располосовали потолок. Морис не спал и бродил где-то по дому. Я попятилась назад, но вдруг желтые блики сверкнули внизу у лестницы. Он был там, на первом этаже. Что ему было там нужно? В такое время? Не знаю почему, но я осмелилась спуститься вниз. Подобрав у стены дощечку, я вытянула ее перед собой острым концом и тихо зашагала по коридору.

Полоска света выскальзывала из-за угла дальней стены. Там находилась комната с инструментами старика Лурона и чулан. Тот самый чулан!

– Что ему там нужно? – удивленно подумала я.

Решив подойти чуть ближе, я оказалась в нескольких шагах от угла и вдруг услышала голос Мориса. Я испуганно ринулась за тумбочку, приставленную к стене, и села на пол, прижавшись к ней. Но он говорил не мне. Он даже не знал, что я подкралась сзади. Через маленькую щель я смогла разглядеть его. Морис стоял у дверей чулана и медленно водил лезвием ножа по доске.

– Смотрю, в прошлый раз тебе не хватило. Решил получить добавки? – злобно прошипел он, облизывая рот. – Теперь я точно поквитаюсь с тобой!

Потом он резко сунул острый нож в продолговатую дверную щель чулана, пытаясь уколоть пленника, и рассмеялся.

– Ты не выйдешь отсюда живым! – он начал тыкать лезвием в чулан и хрипло хохотать.

Я сидела за тумбочкой, не шевелилась и испуганно смотрела, как он издевался над бедным юношей, стараясь порезать того своим ножом. За что он так с ним?

Затем, видимо подустав, Морис отступил. Он поднял с полки зажженную лампу и отправился по коридору к лестнице. Проходя мимо тумбочки, за которой я пряталась, он даже не повел головой. Его тело шатало из стороны в сторону. Он был пьян. Мне ничего не оставалось, как последовать за ним. И вот мы уже на втором этаже, и я вижу, как он приблизился к дверям комнаты, где спали девочки, и замер, опершись рукой о стену.

– Что тебе надо? – громко сказала я и ринулась на него.

– Кто здесь? – он не ожидал, что его увидят, вздрогнул и метнулся назад. – А, это ты! Чего ты тут бродишь? – ухмыльнулся он, подняв над головой лампу. – Чего не спится, Софи? Сторожишь? Да? Молодец! Сторожи!