Юрий Л. Казаков – София (страница 3)

– Вот он. Конверт. – Кэйт достала желтый конверт, про который писала миссис Айрис. – Кстати, он не запечатан.

– Серьезно?

– Его уже кто-то вскрывал. Может, мистер Вэйвиль? Он ведь говорил, что читал эти бумаги.

– Юрист? Да… да… помню.

– Посмотрим, что там?

– Не надо.

– Почему? Интересно же!

– Сейчас ты похожа на нетерпеливую читательницу, которая спешит заглянуть на последнюю страницу и все узнать, испортив отличное повествование.

– Хорошо! Ты меня убедил! – улыбнулась она.

Наступила ночь, наполненная чужыми тайнами, нежными откровениями, бархатным шепотом Кэйт и ее таким сладким, таким возбуждающим запахом, что голова моя неустанно кружилась. А может это был всего лишь виски, одурманивший мое сознание.

Глава первая. Приют мадам Ребьен

Из дневника Софии Ченсфилд (октябрь 1894 года):

«Здравствуйте, мой дорогой мистер Вингфлай!

Уильям!

Поразительно! Каждый раз, когда я произношу ваше имя, меня охватывает дрожь. Но она приятная, теплая. Такая же приятная и теплая как ваше имя.

Что ж. Вероятно, вы очень удивлены тем, что после стольких лет тишины я наконец написала вам. Я и сама себе удивляюсь. Смотрю сейчас на эти строки и еще не уверена, смогу ли вам их отправить. Надеюсь, мне хватит сил это сделать.

С другой стороны, терять мне больше нечего… нечего, кроме вас. Вы – тот единственный человек, которого не хочу потерять. Ох! Наверно вы сейчас подумали, что я совсем помешалась, что под старость лет… господи, мне уже семьдесят четыре… как быстро летит время! Нет. Я не сошла с ума, хотя то, о чем хочу вам рассказать, легко сойдет за бредни полоумной. Доверьтесь мне. Я знаю, вы сможете!

Мне так много нужно вам рассказать! Полагаю, понадобиться целая тетрадь или даже две тетради, чтобы не упустить ничего из тех событий, частью которых мы с вами являлись. Я верю, вы не выбросите мою писанину, ибо чувствую, что вы дорожите памятью обо мне так же, как и я о вас.

Дорогой Уильям, отложите дела в сторону, поскольку история, которая откроется вам на страницах этих тетрадей, займет все ваше время и все ваши мысли. Я не преувеличиваю, это действительно так, ибо то, что собираюсь написать, напрямую связано с вашим прошлым. Вне зависимости от того, помните ли вы свою прежнюю жизнь или нет, все, что поведаю вам, – самая настоящая правда, без каких-либо вымыслов. Надеюсь, вы готовы.

Итак, с чего бы начать? Пожалуй, с дома мадам Ребьен, где мне довелось когда-то провести несколько лет своего детства. Сказать, что я с отвращением вспоминаю то время, значит, ничего не сказать. Хотела бы я никогда туда не попадать, но прошлого не изменить. И хорошо, что мне удалось сбежать оттуда, кстати, в этом мне помогли именно вы.

Мне уже исполнилось десять лет, когда наступил тридцать первый год. Зима была переменчивая. Иногда шел мокрый снег, а иногда по крышам беспрестанно барабанил холодный дождь. По улицам Лиона разливались настоящие реки. Склизкая, противная грязь забивалась во все дыры, под все пороги.

Дом мадам Ребьен, который в городе называли «глиняным приютом», стоял на самой окраине близ крестьянских трущоб. Вместе с хозяйкой под крышей ютилось еще двенадцать человек: десять девочек примерно моего возраста – кто-то был чуть старше, кто-то младше – старик Лурон и кузен мадам Ребьен Морис.

Все мы – юные обитатели обветшавшего двухэтажного барака – занимались тем, что почти все время делали глиняную посуду, которая, на удивление, пользовалась популярностью у бедняков, живших неподалеку. Впрочем, нужно признаться, что она была отвратительного качества, крошилась и трескалась и потому была дешевая и доступная.

Целыми днями напролет мы размалывали «горшковую» глину, очищали ее от крупных частиц и попадавшихся каменистых зерен, таскали туда-сюда ящики с песком и золой. Затем мы замачивали ее в круглых деревянных бочках, где она месяцами хранилась, прежде чем вновь попасть на разделочную доску. Старик Лурон – единственный, кто из всех по-настоящему владел гончарным мастерством, был уже к тому времени немощным и почти ослепшим. Однако, несмотря на возраст, у него все-таки получалось кое-как контролировать утомительный процесс – от формования до сушки и обжига горшков на лежачей печи.

У сорокалетней мадам Патриции Ребьен были другие обязанности. Хозяйка никогда не прикасалась к вязкой глине и заходила к нам на первый этаж лишь тогда, когда хотела проверить, как идет работа. Остальное время она пропадала либо на кухне, либо у себя в комнате, где вела постоянный подсчет расходов. По словам Марио – одного из мальчишек, который прошлым летом сбежал, – она хранила у себя в запирающемся на замок шкафу много разных тетрадей, куда постоянно что-то записывала. Там же, по слухам, у него имелись припрятанные сбережения.

Будучи юной девушкой, оставшейся сиротой во времена нескончаемых, разоряющих войн, Патриция повстречала овдовевшего месье Лурона, который держал скромную гончарную мастерскую, и устроилась к нему в помощницы. Однако к глине она так и не притронулась, поскольку в ее планы это не входило. Зато ей удалось без лишних усилий соблазнить хозяина – ведь когда-то молодая мадам Ребьен отличалась пышностью форм, часто подкупающих мужчин. И вот вскоре она уже стала управлять делами мастерской, прибрав к своим рукам весьма прибыльное по тем временам занятие. Стареющего Лурона она не вышвырнула на улицу, потому как только он знал толк в глине, однако впредь держала его поодаль, больше не подпуская к своей кровати.

Чтобы увеличить объемы изготовляемой посуды, мадам Ребьен решила нанять дополнительных работников в помощь старику, но, подсчитав затраты, отказалась от данной мысли. А вскоре по примеру ткацких ремесленных, использовавших труд детей, отправилась на поиски сирот. Тут ей и повстречалась графиня Дельвир – пожилая одинокая вдова, стремящаяся проявить всю свою нерастраченную материнскую заботу. Мадам Ребьен уговорила ее купить старый двухэтажный дом на окраине Лиона и организовать там приют для детей. Сама же она обязалась приглядывать за ними, учить ремеслу, одевать и кормить, а пару раз в неделю водить к графине, чтобы мадам Дельвир могла преподавать им разные науки. Так оно и произошло.

На протяжении двадцати лет в барак к Лурону приводили детей любых возрастов. Когда же они подрастали, мадам Ребьен устраивала их дальнейшую жизнь. Юношей продавала – кого в мануфактуру, а кого в порт. Девушек же старалась пристроить в служанки, а тех, кого никуда не брали, отдавала в публичные дома. Все, кто жил у мадам Ребьен, знали о будущем, которое их ждало, и, если кто-то не сбегал до того, как ему исполнилось двенадцать, значит, добровольно вверял свою жизнь хозяйке.

Впрочем, мой дорогой Уильям, выбирать нам особо не приходилось. Вокруг царила беспроглядная нищета, и казалось, что лучше стать портовой проституткой, чем умереть от голода или замерзнуть зимой в какой-нибудь канаве. Некоторые из нас все-таки сбегали – при мне таких было трое человек.

Жили мы, не скажу что дружно, но мирно. Да и сил подчас хватало, лишь чтобы до своей койки добрести. Какие там ссоры? Утром мы первым делом шли к Лурону, завтрака нам не давали – только воду, иногда с куском лепешки. А в обед устраивались в большой кухне и ели то, что приготовила мадам Ребьен. Скажу вам честно, готовила она отвратительно. Но выбирать не приходилось.

Пару раз в месяц мы отправлялись к графине Дельвир, чей особняк стоял на другом конце города. Говорили, что раньше – лет десять назад – она чаще принимала детей из приюта, но с годами здоровье ее постепенно ухудшалось. Бывало, она лежала на кровати и не поднималась по несколько дней. Ей тогда уже перевалило за семьдесят.

Графиня была весьма приятной особой, грустной и спокойной. Она никогда не кричала на нас, хотя мы частенько давали повод сердиться. Она учила нас читать и писать, цифрам и этикету, рассказывала о своей молодости, об известных всей Франции и за ее пределами людях, с кем она имела честь общаться. Мне нравились ее уроки. Я всегда ждала их с огромным нетерпением, тем более что благодаря ей мы могли ненадолго выбраться из барака и не получить наказания за прогул. Мадам Ребьен не особо радовалась этим посещениям. Иногда мне казалось, что она ждет смерти старой графини, ведь тогда она смогла бы полностью завладеть нашим временем, ни на что прочее не отвлекаясь.

Я очутилась в том приюте, когда мне исполнилось восемь лет. Я тогда бродяжничала, ночевала прямо на улице, ела что попало, но чаще не ела. Кто-то из нищих обмолвился о доме, где кормят детей и дают работу, вот я туда и пришла. Поначалу это место показалось мне раем: ведь у меня появилась собственная кровать с соломенным матрасом, мне дали платье и кормили каждый день. Но потом, побывав в особняке графини Дельвир, я увидела, что мир куда более изящен, а желания добыть корку хлеба и выспаться на собственном матрасе – просто ничтожны.

Вы думаете, я не стала мечтать о роскошной, свободной жизни? Ошибаетесь! Мы все грезили богатством! Мы все хотели быть графами и графинями! Однако, возвращаясь после занятий в барак, мы мгновенно падали с небес на землю, осознавая истинное место, отведенное нам в этом мире. Нас дразнили несбыточными мечтами, унижали, окунали с головой в обреченность. Мы были рабами навечно!