Юрий Л. Казаков – Лидия (страница 2)

Вдруг отовсюду на колонну посыпался целый град из камней, палок, досок, комков дорожной грязи. Месье Конт выхватил саблю и не раздумывая вмиг рассек какому-то бедняге лоб. Затем он попытался развернуть свою лошадь и отдать приказ солдатам, но не успел произнести даже слова, потому как кто-то ухватил его за край камзола, сбросил на землю и утащил в озверевшую толпу. Раздались выстрелы, и к ногам обороняющихся солдат рухнуло несколько тел в оборванных одеждах.

В одно мгновение тихая улица превратилась в место боев. Десятки человек стремительно окружили тюремные повозки и набросились на растерявшуюся охрану. Солдат начали бить палками, вырывать у них ружья, вытаскивать их сабли и резать им горло. Тех, кто падал, принимались усердно затаптывать ногами. Кто-то из заключенных нашел в себе силы и вылез из повозки, другим же пришлось беспомощно созерцать происходящий вокруг неописуемый кошмар. Цвет свежей фонтанирующей крови все больше захватывал, возбуждая неуправляемую толпу. Крики, стоны, брань – все перемешалось, и уже невозможно было положить конец этому безумию. Даже когда последний солдат пал под свирепыми ударами озверевших горожан, никто не остановился.

Бесчинство быстро охватило все вокруг. Вымазанные в крови люди неожиданно бросились в хлебную лавку. Встретив на пороге хозяина, державшего в худой дрожащей руке старый топор, надеющегося отстоять свое имущество, они растерзали его. В соседнем доме из окна вытолкнули антиквара. Когда тот свалился на дорогу, несколько человек обступили бедолагу и, проломив череп булыжником, принялись рыскать по карманам его сюртука. Кто-то сразу поспешил стащить с трупа туфли, потом без малейших колебаний на части разорвали его серую сорочку.

Повергнутые в ужас жители окрестных домов в панике стали захлопывать двери, запирать деревянные ставни своих окон, но далеко не всем удалось спрятаться за шаткими стенами. Хаотично разбившись на мелкие группы, взбунтовавшийся люд начал штурмовать беззащитные обители. Яростно выбивая двери, вползая через окна, безумцы тут же принимались за хозяев: ломали руки, ребра, душили и резали. Мужчины и женщины впивались друг другу в волосы, вгрызались друг другу в кожу, корчась от приступа голодного бешенства, одурманившего их разум. Те, кому посчастливилось оказаться поодаль от тюремных повозок, принялись бежать восвояси. Некоторые из них спотыкались, падали и были раздавлены, сгинув под ногами напуганной толпы.

Повозки одна за другой оказались перевернутыми. Прижавшись другу к другу, заключенные попрятали головы, боясь даже пошевелиться. Восемь-десять человек отломали от длинной телеги колеса, подняли ее и, соорудив таран, пробили двери трактира. Спустя мгновение пожар вспыхнул внутри питейного заведения, а сам трактирщик успел лишь выбраться на улицу. Его одежда, волосы горели. Он громко кричал, пока пламя окончательно не одолело его и не повалило обуглившееся тело на каменные ступеньки крыльца.

Кипящая в жилах, отравленная смертью кровь, непрекращающаяся жажда насилия, слепая, дикая ненависть перекидывались с дома на дом, увлекая бунтарей вверх по улице к старому причалу. Толпа покидала место своего преступления. Языки пламени, вырвавшиеся из окон разграбленного трактира, быстро перескочили на соседнее здание. Гневные, густые клубы дыма взвились над мрачным горизонтом, стремясь пробить собой плачущее небо. Десятки изувеченных тел лежали на грязной дороге, где сырая глина медленно окрашивалась в темно-алый цвет.

Из-за угла опустевшей хлебной лавки появились два человека. На одном из них была старая, вся в заплатах серая накидка с капюшоном, скрывающим его лицо, и высокие разношенные сапоги с искусно обрезанными каблуками. Он тяжело передвигался, заметно прихрамывал. Угловатая, шатающаяся походка выдавала в нем человека преклонного возраста.

За ним не отставал другой путник, который был гораздо проворнее своего пожилого напарника. На вид ему было около пятнадцати-шестнадцати лет. Этот юноша судорожно оглядывался по сторонам, аккуратно перешагивая через разбросанные по дороге тела. Тонкая, не один раз штопанная льняная сорочка обтягивала его крепкие плечи, к которым тянулись русые кудри, промокшие под моросящим дождем.

Эта загадочная пара приблизилась к первой перевернутой телеге. Человек в капюшоне быстро оглядел заключенных и не мешкая двинулся дальше. Он не оборачивался и не вертел головой, поскольку знал, что этим в настоящий момент занят юноша, которому сам же и поручил следить за всем, что происходило вокруг. Когда он прихрамывая добрался до второй телеги, какой-то человек ухватил его за ногу и что-то невнятно промычал.

– Простите, – прошептал старик и вырвался из неожиданного захвата. – Простите.

Осмотрев людей, забившихся под деревянное днище, он направился дальше. В этот момент юноша наклонился к месье, протягивающему руку, и увидел его беспомощный, угасающий взгляд. Мужчина пытался что-то сказать, но вместо этого кашлял, и кровь выливалась у него изо рта. Вдруг рядом кто-то забренчал цепью, и молодой человек отшатнулся в сторону. Из-под рваного бесформенного платья на него уставилось ужасно-бледное, высохшее, изрезанное шрамами шелудивое лицо с выпирающими скулами и глубоко вдавленными огромными страшными глазами. Юноша вздрогнул, а по спине пробежали мурашки. Он растерянно попятился назад, через несколько шагов споткнулся о чье-то тело и упал на землю.

Повернув голову, он вдруг зажмурился, почувствовав, будто сердце проткнула раскаленная игла. Рядом с ним лежал старый месье Виеро – бедный каменщик, давний и очень близкий друг его отца. Руки у него были вывернуты, протертый сюртук измазан в дорожной глине и разодран в нескольких местах. Много лет назад именно в этом зеленом сюртуке пятилетний мальчик впервые увидел каменщика. Он знал, что у месье Виеро был только один сюртук, что тот надевал его лишь в особых, торжественных случаях. И теперь этот веселый, добродушный человек, который еще вчера днем наведывался к ним домой в Креон, неподвижно лежал в липкой, противной, холодной слякоти, устремив застывший взгляд в серую небесную пелену. Юноша поднес к его лицу свою дрожащую ладонь и закрыл ему глаза.

– Отец! Отец! Месье Виеро здесь! Его убили! – хотел закричать он, но вместо этого тихо промычал, прикусив губу.

Он посмотрел на дальнюю опрокинутую телегу, возле которой суетился его отец, прятавший голову под капюшоном, и тут его бросило в холодный пот от мысли, что придется сообщить о гибели верного друга-каменщика. Он потупил взгляд, потом зажмурился, пытаясь остановить подступившие к векам слезы. Но вдруг ветер поднял его намокшие волосы и хлестнул ими по щеке потускневшего лица. Даже ветер знал, что им нужно было торопиться. Молодой человек медленно встал и побрел вперед, решив продолжить то, зачем они приехали в это дождливое утро на окраину Бордо. Через пару шагов его жизнь изменилась навсегда.

Пройдя десять футов, молодой человек неожиданно замер, остолбенел в изумлении. Его будто парализовало, сковало необъяснимой силой. Внезапно он перестал слышать этот мир. Все звуки растворились в воздухе, попрятались за высокими заборами. Тишина поглотила его. Он застыл, окаменел. Дыхание как-то необычно сжалось, а затем и вовсе пропало. Юноша уставился прямо перед собой. Он все забыл: бойню, трупы, вонь, страх, время. Он даже забыл о бедном месье Виеро, о старом каменщике, которого безмерно любил. Окрыленная душа вдруг затрепетала и провалилась куда-то очень глубоко, нырнула в теплое озеро и заглянула туда, где когда-то нежная, сладкая вода омывала его крохотное существо. Он задрожал. Ничего прекраснее он еще не видел. Странная, волнующая, завораживающая картина пленила рассудок. Грудь сдавили невидимые тиски, и что-то волшебное, что-то огромное, что-то невообразимое проникло внутрь него. Кричащая, безудержная, жгучая боль устремилась вдоль пульсирующих вен.

Перед ним под двумя растоптанными, окровавленными телами лежала девушка. На бледную кожу ее лица падали прозрачные капли, скатывающиеся с плеча какого-то месье, придавившего юную мадемуазель. Ее глаза были закрыты, по лбу текла кровь, а распущенные длинные русые волосы мягко лежали в холодной луже, где кончики тихо плавали по мутной поверхности.

Ему захотелось дотронуться до ее лица, прикоснуться к ее губам. Он сразу представил, как сейчас вытащит девушку и понесет на руках прочь от этого жуткого места. Он решил наклониться, приложить к ее рту свою ладонь и почувствовать ее дыхание.

– Она жива? – этот единственный важный для него вопрос бешено колотился в висках.

Ему захотелось услышать ее голос, помочь ей заговорить с ним. Тут юноша заметил у нее на шее вязаный темно-зеленый кулон, какие носят обычно горничные, храня внутри крохотные мотки ниток, булавки, шпильки для своих хозяек. Но этот маленький мешочек был каким-то другим, не похожим на те – обычные. Его края были искусно вышиты желтыми нитками, а в том месте, где крепился узелок, блестела миниатюрная брошка. Вдруг раздался крик:

– Этьенн? Что с тобой? Иди скорее сюда! Скорее! – Юноша вздрогнул и взглянул на отца, который махал ему, зовя на помощь. – Что ты там застыл? Этьенн?