Юрий Л. Казаков – Лидия (страница 1)

Юрий Л. Казаков

Лидия

Предисловие

Зимой 2009 года к дверям моей квартиры почтальон принес посылку, которая навсегда изменила мои повседневные расплывчатые представления о жизни. Внутри обыкновенной картонной коробки, обклеенной полупрозрачной коричневой лентой и едва заметными следами от печатей, я обнаружил письмо от моей подруги Кэтрин Келли, несколько фотографий ее молодой семьи и аккуратно свернутый серый пакет. Поскольку уже давно мне не приходили посылки, да и практически вся переписка теперь происходит в Интернете, содержимое чрезвычайно сильно увлекло меня. Усевшись на пол, я выложил перед собой разукрашенные изящным почерком листы бумаги и принялся вчитываться в каждое подаренное слово. Иногда я прерывался и бросал довольный взгляд на серый пакет, который пока не осмеливался открывать.

Кэйт писала о своей семье, о маленьком сынишке, наполнившем ее дом ярким, теплым светом, рассказывала о супруге Террансе, повторяла, что скучает по мне, по нашим долгим приятным разговорам за чашкой кофе. Я медленно разглядывал красочные фотографии, наслаждаясь радостными лицами, и в эти минуты счастье обнимало меня. Когда же я оказался в той части письма, где речь шла о старых дневниках, рука интуитивно потянулась к пакету. Осенью 2008 года исследовательская группа Терранса Брауна обнаружила в развалинах на западе Франции предметы двухвековой давности, среди которых были и три тетради; одну рукопись впоследствии направили мне с почтовым курьером.

Осторожно отрезав край пакета, я вытащил черно-желтую тетрадь в мятой засаленной обложке, и в комнату мгновенно проник едкий запах, который описать довольно сложно. Гнилой, прелый. Так обычно пахнут позабытые вещи, когда-то давно заброшенные в дальний угол пыльного чердака. Тогда, открывая и бережно перелистывая пожелтевшие страницы старого дневника, я даже и не предполагал, что он станет основой для нескольких книг.

Кэтрин спрашивала, возьмусь ли я за расшифровку мемуаров, поскольку в настоящий момент в университете, куда они были доставлены, все сотрудники кафедры буквально «завалены работой». Я согласился по нескольким причинам. Во-первых, я понимал: такая исключительная возможность прикоснуться к неведомому прошлому выпадает редко. А во-вторых, пару лет назад мне невообразимо повезло работать с профессором Губерманом над переводами переписки графа Оллоре. Могу с уверенностью сказать: то было настоящим приключением – увлекательным, познавательным, обогатившим не только мои знания, но и духовную часть моего существования.

Итак, передо мной оказались записи некой мадам Эвелин – французской графини, которая жила в родовом поместье Лемуанов у подножия Пиренеев пару столетий назад. В основном речь шла о событиях из жизни мадам, но иногда в руки попадались абзацы, даже целые страницы, повествующие о какой-то Лидии. Я не понимал, кто она, откуда она и как с ней связана хозяйка дневников. Данное обстоятельство постоянно путало ход повествования, сбивало с логического пути мои размышления. На протяжении месяцев от непонятных обрывков истории в голове воцарился хаос, однако, чем дальше я продвигался вперед, тем осмысленнее для меня становились слова графини.

В конце весны 2009 года результаты моих расшифровок были высоко оценены, и меня даже поощрили небольшим денежным вознаграждением, хотя это изначально не предусматривалось. Впрочем, моей работоспособностью двигала не финансовая сторона вопроса и далеко не научные достижения. Я стал одержимым этой историей. Она превратилась в наваждение, от которого не хотелось избавляться, поэтому я тотчас отправил запрос о предоставлении мне двух других тетрадей.

С наступлением осени, когда еще не были прочитаны все страницы, материала собралось достаточно, чтобы приступить к созданию романа «Эвелин». Однако, работая над книгой, я не забывал про оставшиеся записи и постоянно возвращался к расшифровкам. Но там больше не упоминалась графиня Лемуан. Точнее, Эвелин писала уже не от своего лица, а обращалась к читателю как Лидия Делавье. Именно это в самом начале меня постоянно путало. Эвелин рассказывала про жизнь Лидии так, будто сама являлась ею. Мне часто казалось, что графиня страдает психическим расстройством, мнит себя другой личностью. Потом вдруг появилась мысль, что графиня намеренно сочиняет эту историю, пробует себя в роли писателя. Но все мои предположения оказались далеки от истины. Когда первые экземпляры романа «Эвелин» вышли из-под типографского станка, я уже с полной уверенностью мог сказать, кем была эта загадочная Лидия.

На протяжении многих лет Эвелин снился один и тот же кошмар, в котором она тонула в морских бушующих водах на борту старого корабля. Когда же однажды Эвелин решила записать этот сон на бумагу, неожиданно в следующую ночь она увидела продолжение своего кошмара. И его она тоже решила записать. Вот так из раза в раз, из ночи в ночь, постепенно ей открывалась судьба девушки по имени Лидия, жизнь которой пролетала сквозь видения спящей графини Лемуан.

Я собрал в хронологическом порядке все упоминания о Лидии, и передо мной легла трогательная, удивительная история этой девушки, подвигнувшая меня на создание новой книги. Я был неописуемо безумен, увлечен ею. Но, признаюсь вам, еще сильнее меня вдохновляла уверенность графини Лемуан в том, что эти сны были отнюдь не волшебными плодами ее воображения. Мадам Эвелин знала наверняка, она без малейших колебаний и всякого рода ненужных сомнений утверждала, что она невероятным способом смогла увидеть свою прошлую жизнь, что когда-то давно ее звали Лидия Делавье.

И эта книга о ней.

Глава первая. Мятеж

Серым дождливым утром в восточной части Бордо в середине декабря 1789 года на правом берегу Гаронны появилась колонна тюремных повозок в сопровождении пешего отряда солдат бержеракского гарнизона численностью около тридцати человек. Возглавлял колонну представитель земской полиции месье Конт. Этот высокий костлявый тип с вытянутым холодным лицом неспешно раскачивался в седле плетущейся старой кобылы и равнодушно глядел поверх голов встревоженных жителей, выходивших на улицу из-под шатких навесов своих домов, людей, доведенных до отчаяния, озлобленных, голодных, уставших от тяжести собственной нищеты. Шел моросящий дождь, который, словно огромное облако назойливой мошкары, накрывал город пеленой, медленно заражая все вокруг мерзкой болезненной сыростью. Деревянные скрипящие колеса шатающихся телег поднимали с земли куски влажной глины и вдавливали ее обратно своими ржавыми железными ободками.

– Свободу! Свободу! – отовсюду доносились смелые выкрики.

– Смерть скупщикам!

– Полицейских шакалов на виселицу!

Позади месье Конта в шести тюремных повозках в засаленных, пропитавшихся кровью лохмотьях лежали полуживые заключенные, для которых эта грязная разбитая дорога обречена была стать печальным закатом их жизни, последним путем, ведущим к дверям неотвратимой погибели. Среди изможденных, замученных тел, приговоренных и не услышанных, можно было разглядеть карманных воришек, убийц и бродяг, дезертиров и безбожников, посягнувших на церковное имущество, умирающих от голода понурых крестьян, которых нужда заставила восстать против помещичьей вседозволенности. Траурный гул протяжных стонов, кашля, бренчания кандалов и цепей взмывал над длинной улицей, мгновенно растворяясь среди криков толпы и хлюпанья в сырой грязи солдатских каблуков, ступающих рядом с деревянными колесами.

– Полицейские собаки!

– Изверги! Убийцы!

– Свободу! Свободу!

Грозные призывы не умолкали, и с каждым новым выкриком гнев людей становился все сильнее. Облако негодования сгущалось над бержеракским отрядом, но месье Конт держался уверенно, не показывая даже малую часть своего беспокойства. Десятки ненавистных взглядов устремлялись вслед за повозками, наблюдая, как колонна медленно движется по улице, прорезая собой быстро растущую толпу недовольных горожан.

Земский полицейский часто взмахивал над головой кожаной плетью, приказывая людям впереди расступиться. Те испуганно шарахались в стороны и замирали в оцепенении. Глаза стража были бездонными, черными. Он всматривался в размытый горизонт, туда, где через четверть мили на причале стояла пришвартованная длинная баржа, готовая перевезти всех узников на другой берег реки.

Все произошло очень быстро, неожиданно, а потом покатилось, как горный сель, нещадно сметая все под собой. Пожилая крестьянка оказалась перед кобылой земского полицейского. Она не успела отойти в сторону и, получив от него увесистый удар плетью, вскричала от боли. Ее ослабевшие ноги не удержали исхудавшее тело, и она упала на дорогу. Когда лошадь раздавила ей грудь, истошный, душераздирающий крик бедной женщины оглушил вздрогнувшую толпу.

– Марта! – заорал маленький сгорбившийся старик и бросился к ней: – Марта! Марта!

Вероятно, если бы месье Конт остановился, изобразив нечто похожее на сочувствие, его могли бы пощадить, но, приструнив кобылу, он равнодушно продолжил свое шествие и тем самым подписал себе приговор.

В тот же миг камень пролетел мимо его головы. Но всадник никак не отреагировал. Затем кто-то метнул второй камень и тоже промахнулся. Третий булыжник попал ему в плечо, но страж лишь оглянулся, злобно оскалившись. После этого толпа взревела.