Юрий Л. Казаков – Эвелин (страница 4)

Этого высокого, в меру худого молодого человека с копной густых русых волос, перевязанных белой ленточкой, и сверкающими карими глазами звали Джулиан Реилли. Ему было восемнадцать лет, но в свои юные годы он уже умудрился повидать и пережить то, о чем даже и подозревать не могли его сверстники. Родился Джулиан в маленькой деревушке недалеко от города Монпелье на юге страны в самом начале лета 1791 года во времена, когда мир вокруг был истерзан революционной лихорадкой, голодом и неутихающей ненавистью к собственному прошлому. Родовые схватки настигли его молодую мать совершенно неожиданно, и ребенок появился на свет в крестьянской повозке теплым июньским вечером. К сожалению, исхудавшая, измученная дорогой роженица не пережила ту ночь и скончалась на следующее утро на руках у девушки, которая оказалась ее случайной попутчицей. Та пообещала матери Джулиана позаботиться о мальчике и доставила его родному дяде Жозефу в Монпелье.

Своего отца Джулиан никогда не знал. Случалось, его дядя вспоминал негодяя недобрым словом, презирая человека, отказавшегося признавать свое отцовство, выставившего за порог беременную любовницу. Но у того, видимо, был совершенно иной взгляд на сложившиеся обстоятельства, ведь молодой человек с благородной фамилией не мог взять ответственность за тайную связь с горничной, не мог разрушить свою будущую карьеру, опорочить честь семьи и связать жизнь с простушкой. Ему было проще выгнать ее, запретить думать о нем. Он пообещал жестоко отомстить, если та начнет клеветать на него, и все доводы и ярость в глазах, перемешанная с эгоистичностью и страхом, не оставили бедной мадемуазель выбора. Она решила отправиться к родному брату в Монпелье, где надеялась обрести приют, но так и не добралась до него.

Месье Жозеф в ту пору владел крохотным пансионом, доставшимся ему после женитьбы на дочери его владельца. Он взял к себе маленького Джулиана и занялся воспитанием. У него уже имелись три дочери, но они к тому времени были замужем и жили в другой части страны. Его супруга мадам Клавдия была доброй, заботливой женщиной. Она покорно приняла решение мужа взять малыша к себе.

Мальчик взрослел очень быстро. Не прошло и одного года, как он научился ходить. В два года он уже знал несколько слов, а одно мог произнести четко, без малейшей запинки.

– Обед! – кричал Джулиан и бежал по коридору пансиона, призывая постояльцев спуститься вниз в столовую.

В четыре года он сам накрывал на стол, а после трапезы убирал грязные тарелки в бочку с водой, где в течение часа очищал их от жира и слюней. В пять лет он впервые расколол полено топором и принес дрова к камину, однако похвалу за свой подвиг получил в виде оплеухи.

– Не хватало еще, чтобы я потом нянчился с одноруким калекой, – рассердился месье Жозеф.

Но слова строгого опекуна не могли потушить разгоравшееся пламя любопытства и азарта внутри маленького Джулиана. Он быстро всему учился и радовался каждому своему успеху. Когда в пансион въехал студент и оккупировал комнату медицинскими книгами, его дядя обратился к молодому человеку с просьбой натаскать племянника в науках, обучить того грамоте, математике, естествознанию, пообещав урезать плату за проживание. Данное предложение было тотчас принято, и вот перед Джулианом начали открываться совершенно неизведанные горизонты.

И все в его лихой беззаботной жизни, полной неразгаданных тайн и ошеломляющих открытий, сложилось бы благополучно, если бы не месье Жозеф, который начал топить собственное здоровье в вине. Все реже он появлялся на людях трезвым, чаще его видели оплывшим, воняющим луком и другими гадостями, которыми он заедал алкоголь. Все чаще он позволял себе бить ребенка, унижать нецензурной бранью. Нередко порция необузданного насилия настигала и мадам Клавдию. Но начиналось новое утро, приходил новый день, и на лице стареющего пьяницы возникало стыдливое выражение, которым он просил прощение за совершенные деяния. Однако наступал вечер, и избиения повторялись. С каждым разом они становились сильнее, безумнее, и вот обратной дороги не стало. Ошибившись портом, корабль был уже не в состоянии повернуть назад. Ветер безответственности уносил его по безрассудным морям опьяневшей истерии в последнее путешествие, из которого он уже не вернется.

Когда эта беда началась с месье Жозефом? Трудно сказать. Возможно, страх приближающегося банкротства надломил человеческий стержень. Возможно, он утратил ясность своих целей в жизни, возможно, пытался напоить собственную старость и подружиться с ней. Одним вечером он так избил мадам Клавдию, что та не приходила в сознание до следующего утра. Когда она открыла глаза и в ярких лучах поднимающегося солнца увидела склонившегося над ее кроватью раскаявшегося супруга, когда разглядела его заплывшее от слез и вина лицо, то нашла в себе силы только на несколько коротких слов.

– Жалко мальчика, – прошептала Клавдия.

Потом она опять потеряла сознание. Вечером ее не стало. Джулиану было тогда восемь лет. Он так и не увидел, как овдовевший месье Жозеф плачет над могилой своей ушедшей жены. В ту ночь, когда дядя поднял руку на мадам Клавдию, мальчик убежал из дома. Он был так напуган, так зол, что мысли о возвращении даже не появлялись у него в голове. Он приметил теплое место под крыльцом старого театра и окончательно решил стать самостоятельным. Ему казалось, что он уже знает мир, что ему больше не нужна ничья опека, но он был слишком мал, чтобы выжить в одиночку.

В первый день после побега Джулиан шатался на соседнем рынке, пытался стащить что-нибудь съедобное, но не мог, ведь его воспитали должным образом, и мальчик понимал – любой кусок хлеба нужно заработать. Кто знает, что бы с ним стало: смог бы он научиться воровать или бы умер от истощения? Неизвестно. Ведь ни того, ни другого с ним не случилось. Добрый сторож старого театра обнаружил парнишку, ночующего под крыльцом, и приютил у себя. Сперва, разузнав, что у того есть родные, старик уговаривал мальчика вернуться домой, но, когда им обоим стало известно о кончине мадам Клавдии, разговоры на эту тему больше не поднимались. А месье Жозеф ушел в безвозвратный запой и вскоре забыл не только племянника, но и свое собственное имя, и если бы о нем не позаботились дочери, которые устроили его в приют, он наверняка умер бы на улице недалеко от своего обнищавшего пансиона. Но его постигла другая участь. Он окончил свои дни в доме для умалишенных. Когда именно это произошло, никто не знает. Дочери его никогда не навещали, пансион продали, поделив вырученное состояние между собой.

В театре Джулиан провел около трех лет. В основном он помогал старику: колол дрова, мыл ложи, сцену, прибирался в гримерных. В театре его называли – Джули. Впрочем, из-за своих длинных русых волос он действительно походил на девочку, но уже в одиннадцать лет крепкие широкие плечи, сильные руки и ломающийся голос выдали в нем мужское начало. Больше всего в театре ему нравилось наблюдать за работой драматурга. Его завораживало волшебство, которое тот придавал самым простым словам, объясняя артистам скрытые смыслы вызубренных текстов. Мальчик искренне верил, что самые главные люди в театральном искусстве те, которые долгими бессонными ночами трудятся над речами актеров, снабжают тех сюжетами, страстями, вдыхают в их уста внезапные признания, кипящие чувства, вечные переживания. Они – повелители историй, вызывающих смех и слезы, радость и печаль, сон и несмолкаемые овации. Он восхищался ими. Они являлись его разуму всемогущими поэтами, настоящими творцами, способными создавать никому неподвластные фантазии. Он узрел в этом предназначение истинного добра, лекарства, способного исцелить человеческую жестокость, поглотившую сознания современных людей. И он решил непременно посвятить себя писательскому искусству, служить слову, помогая ангелам наших мечтаний. И вот в следующую ночь после этого откровения Джулиан впервые увидел сон, который его ужасно напугал.

Проснувшись в поту, он долго не мог успокоить сердцебиение. Дыхание участилось, руки дрожали. На вопрос старика, что приснилось молодому человеку и так напугало, Джулиан ничего не ответил. Он не мог вспомнить детали ночного кошмара, но одно он знал наверняка – это была вода. Потом страх постепенно растворился во времени, а через неделю был окончательно позабыт. Но не тут-то было. Сон вновь явился Джулиану и вновь напугал его. Повсюду была вода, страшной силы ветер срывал с него одежду, и корабль тонул в обезумевших волнах.

Зимой 1803 года кто-то попытался сжечь театр. Конечно же вовремя подоспевшие горожане смогли потушить полыхающее здание, но для продолжения работы ему требовался значительный ремонт, в который владелец отказался вкладывать свои сбережения и принял решение распустить труппу. Так Джулиан опять остался без крыши над головой, без друзей, без еды и будущего. Но фортуна вновь оказала мальчику услугу. Примкнув к группе дезертиров в одном из южных портов страны, он устроился разнорабочим, а когда ему исполнилось тринадцать, он уже ходил под парусом на торговом судне в качестве помощника повара. Кулинарные способности, приобретенные в пансионе месье Жозефа, ему пришлось применить и в дальнейшем. После того как его выгнали с корабля за ненадобностью, он получил работу за стойкой в местном трактире, где умудрился познать не только вкус дешевого прокисшего вина, но и вкус собственной крови, треск костей и безнаказанные издевательства со стороны напившихся посетителей. Но он любил это место, любил этот трактир и даже после ухода оттуда всегда вспоминал его с трепетом в голосе. Никакие побои, драки, унижения не способны были вычеркнуть из его памяти темноволосую Китти, двадцатилетнюю проститутку, которая одним жарким вечером превратила шустрого мальчишку в уверенного мужчину, обреченного быть смелым. Впоследствии Джулиан трудился на мельнице, в пекарне, продавал хлеб в лавке на окраине Нарбона, помогал местным рыбакам в их каждодневных промыслах. Но где бы он ни был, чем бы ни занимался, кошмар, в котором он тонул вместе с кораблем посреди бушующего моря, всюду преследовал его. Он снился ему так часто, что не давал забыть о себе.