Юрий Л. Казаков – Эвелин (страница 3)

С восходом солнца она отправлялась в типографию, где в течение всего дня помогала мастерам и возвращалась домой уже глубокой ночью. И если бы не книжное богатство, к которому отныне Эвелин имела свободный доступ, она превратилась бы в тоскующий по ласке серый маятник, в безликое существо, блуждающее по ночному Греноблю. Ведь отныне никому не было до нее дела, никто больше о ней не заботился. В перерывах между пыльной работой она пряталась в старом сарае, находившемся во дворе типографии, и увлекалась чтением романов. Так в ее жизни появился Вольтер и «Орлеанская девственница», с которой мадемуазель Эвелин решила не разлучаться.

Он подарил, со мною расставаясь,

Сплетенный из волос его браслет.

Я приняла, слезами обливаясь,

Из рук любимого его портрет.

Оставил он еще письмо большое,

Где нежность, в каждом завитке дыша,

Свидетельствует, что с его душою

Навеки скована моя душа.

(Франсуа-Мари Аруэ де Вольтер. «Орлеанская девственница. Песнь седьмая».)

– Навеки скована моя душа, – проговаривала Эвелин.

Она перечитывала эти строки по несколько раз, повторяла их, когда ложилась спать, шептала всю дорогу, когда утром бежала в типографию. Они стали для нее словами надежды, молитвой, которая заменила недостающую ласку в жизни. Они стали для нее всем: от любовных признаний в ярких красочных мечтаниях до терзающих волнений в приснившихся расставаниях ее души. Она тосковала по людскому вниманию, страдала, досыта наевшись своим сиротством, но не унывала, ведь рядом шел великий Вольтер, вселяющий уверенность. Он намекал юной мадемуазель, что впереди ее ждет нечто большее, чем она могла себе вообразить. И она верила ему, чувствовала поддержку, дышала его словами и не позволяла себе усомниться в них.

И вот однажды солнечным июньским днем ее привычная жизнь перевернулась. Во мгле всеобщего равнодушия, в страхе перед забвением, в тоске и жажде по людской нежности наконец-то настал миг откровений, и в ее душе мотылек зажег свет. Он прилетел к ней с морских берегов и поселился напротив ее окна. Сидел, наблюдал, как она читает, как смеется и плачет, а появившийся цветочек в горшочке тянется все выше и выше, пытаясь прикоснуться к ее лицу. Мотылек хлопал крыльями, когда Эвелин улыбалась. Когда в глазах ее вырастало пламя, он вспыхивал всем своим существом. Когда по щекам бежали слезы, он трепетал, порывался смахнуть их и обнять ее. Он уже знал Эвелин. Он знал ее всегда. Всегда и везде следовал за ней. Повсюду искал. И непременно находил. И вот теперь, когда он снова рядом, ее жизнь наконец наполнится новым смыслом. Вечером уходящего дня мотылек взлетел над деревом близ дома семьи Леклер, сделал несколько пике, прощаясь с ним, и направился в другой конец улицы, к дому владельца типографии.

Окно месье Шенье было открыто. В полутемной комнате на стуле сладко храпел пухлый хозяин, пуская слюну на свой старый камзол. Нередко ему приходилось засыпать вне своей кровати. В силу своего возраста, а ему было уже почти восемьдесят лет, в угоду бесконтрольной лени, полностью овладевшей им после смерти супруги, он часто впадал в сон прямо за ужином. Конечно, то, чем он питался, нельзя было назвать ужином, ведь уже долгое время Шенье жил один, не имея ни горничных, ни управляющих своим хозяйством, никого, кто смог бы позаботиться о нем. Он вырос в семье обедневшего пекаря, но удачная женитьба на дочери зажиточного владельца типографии навсегда вычеркнула семейное ремесло из списка возможных профессий. Впоследствии он неоднократно пробовал себя в писательском искусстве, но никогда не доводил дело до конца. Он брался за перо, но спустя неделю отказывался от будущего романа, сжигая исписанную бумагу. Возможно, он боялся, что не сможет создать достойное произведение, возможно, искал лучший сюжет для романа, однако отсутствие усердия говорило о другом. Шенье был слишком нетерпелив и непостоянен, слишком ленив и невнимателен, чтобы стать настоящим творцом. Когда типографское дело полностью перешло в его ведение, Шенье окончательно возненавидел литературу. Теперь каждый день ему приходилось печатать работы талантливых современников, которых он презирал всей своей желчной сущностью. Овдовев, он вновь принялся за писательство, видимо, стремления залечить свои творческие раны не покинули его. Но чудес не происходило. Он по-прежнему сжигал рукописи и проклинал весь мир.

Когда поздним вечером мотылек залетел к нему в комнату, Шенье как раз находился в своем привычном состоянии: спал на стуле, держа в руке взъерошенное перо. Рядом на маленьком деревянном столе среди желтых листов исписанной бумаги, заляпанной чернильными пятнами, засохших крошек и полупустой бутылки из-под дешевого вина полыхала покосившаяся свеча. Пламя медленно раскачивалось из стороны в сторону, изредка сжигая пыль, поднимающуюся с пола. Мотылек залетел в комнату и начал кружиться. Тени от его крыльев падали на стены, бегали повсюду, играя между собой. Он плавными рывками бросался на них, как вдруг в нечетких линиях, оживших на стене, проявился силуэт юной мадемуазель. Художник порхал по комнате, рисовал ее имя, рисовал ее улыбку. Он размахивал крыльями, как кистями, швыряя вокруг полупрозрачные краски, сохраняя для себя ее волшебное очертание, запоминая ее неповторимый образ. Завершив ее портрет, он начал танцевать с ним, кружиться от удовольствия.

– В твоих устах найдет ответы, лишь прикоснувшись к телу. Ведь в ароматах расцветающей сирени он вечно опьяняет счастьем душу, познавая вновь тебя. Пробираясь терниями, сквозь жизни, к искрам, к благодати и радости твоей. О, дивный вечер, восторженный, блистательный финал!

Когда сюита подошла к концу, мотылек бросился на горящую свечу. В свои последние секунды на пути к очередному перерождению, находясь во власти неописуемой боли от полыхающих крыльев, он упал на бумагу, пытаясь поджечь ее своим растекающимся в языках пламени тельцем. Листы вспыхнули и озарили комнату пробуждающим светом. Месье Шенье открыл глаза и вскрикнул. Стол был охвачен огнем, который быстро расползался во все стороны. Он собирался забрать с собой все, что находилось в комнате. Он мог перейти в соседние помещения и завладеть домом. Он был всемогущ, страшен. Но перепуганный месье Шенье не дал огню шансов. Он схватил полыхающий стол и через окно выбросил на улицу. Ударившись о мостовую, тот сразу же разлетелся на части, которые вскоре потухли. Бутылка также разбилась, и остатки вина разлились по дороге, заполняя углубления между серыми камнями. Ветер поднял обгоревшие страницы и поволок вдоль домов, соскабливая ими многолетнюю грязь из-под прохудившихся входных ступенек.

Месье Шенье даже не попытался собрать разбросанные по улице листы. Он неторопливо оглядел то, что раньше называлось столом, попинал его пару раз, выругался, а потом равнодушно скрылся за своей дверью, отправляясь досматривать внезапно прервавшийся сон. А истерзанные огнем рукописи всю ночь продолжали скитаться по дремлющему городу. Они прилипали к дверям, жаждали проникнуть через окна и как, брошенные своей семьей неугодные подрастающие наследники, лежали вдоль пустых озлобленных улиц в мольбах о подаянии. Их буквы стирались, пачкались и пропадали. Вскоре стало невозможно разобрать, что в них было написано и кому это недооцененное богатство следует вернуть. Только одному из листов необычайно повезло. Ветер поднял его над крышами и качал над землей до самого утра, охраняя его слова от придорожной грязи. Утром желтый лист, как когда-то отважный Жан Франсуа Пилатр де Розье с напарником на воздушном шаре братьев Монгольфье, наконец-то вернулся на землю. Он упал на плечо одному месье, затем не спеша соскользнул по его груди и разлегся у ног.

Незнакомец поднял бумагу, перевернул, прочитал несколько раз заголовок и засунул листок во внутренний карман, где носил свой первый написанный роман. Он держал свою книгу у самого сердца, оберегал, будто эта рукопись была самым ценным, самым дорогим в его жизни. Наверно, так оно и было – единственный экземпляр книги и шанс на восхождение. Он придумывал ее на босоногой дороге, писал ее в замке нищеты, читал ее в лесах одиночества и восхищался ею под липкими опорами грязного моста, ведущего в царство прелюбодеяний. Перед тем как уснуть, он прятал рукопись, чтобы ее никто не украл, а поутру всегда проверял, на месте ли она. Возможно, кто-то и назвал бы этого юношу слабоумным, которому свойственна шизофрения, ведь пачка исписанной бумаги вряд ли была способна кого-либо озолотить, но для него она являлась целым миром, волшебством, пророчеством, предназначенным уберечь его будущее, сохранив доброе имя писателя на пьедестальных полках крупнейших библиотек. Поэтому он был готов зубами вцепиться в горло любому, кто посягнет на роман. Голыми руками, даже ценой собственной жизни, он был готов драться, чтобы сохранить великое таинство написанных им слов.

Глава вторая. Джулиан Реилли

Когда листок с надписью «Типография месье Шенье» упал к ногам писателя, тот распознал в этом знак свыше.

– Типография, как это символично. – И он зашагал вниз по улице в направлении набережной, на которой красовался роскошный особняк графини де Тремор.