Юрий Кунов – В полутьме. Провинциальный детектив (страница 4)

Кеша рычать перестал, но вылезти из конуры не рискнул.

– Неужели забыл меня совсем?

– Гав, – признался Кеша.

Рыбакова покачала головой и поднялась на крыльцо. Дверь в дом была открыта. Отстранив рукой аляповатую занавеску с огромными красными розами и голубыми колокольчиками, закрывавшую дверной проем, Валентина Васильевна, чуть наклонив голову, прошла в коридор.

– Людмила, ты где? – переобуваясь в тапочки, громко спросила Рыбакова. – Ау!

– Валь, это ты пришла?! – донеслось радостное из прохладной глубины дома.

– Я. Где ты там прячешься?

– В спальне. Пылесос прибираю. Чистоту перед твоим приходом наводила.

– Наверное, блескучую? – пошутила Рыбакова.

– А как же! Нам недолго – не во дворце обретаемся.

Людмила жила в доме на двух хозяев, что для Бирючинска являлось редкостью. В ее половине было две жилых комнаты, ванная и кухня, а вот так называемые удобства располагались в дальнем углу небольшого дворика.

Повесив сумочку на вешалку, Рыбакова прошла в самую большую комнату, где, как правило, они с Людмилой и пили чай – на кухне у Сечкиных места даже для двоих было маловато. Дом строился еще в первой половине семидесятых, а тогда размер кухонь у простых советских людей редко превышал шесть метров даже в частных постройках.

– Как поживаешь, подруга? – улыбнувшись, спросила Валентина Васильевна вышедшую из спальни Людмилу. – Что новенького?

Та махнула рукой.

– Сейчас! Будет тебе и новенькое, и свеженькое. Давай-ка, стройняшка, фигурку свою модельную выдвигай к стульчикам моим венским…

Людмила ухватилась за полукруглую спинку и отодвинула от обеденного стола один из четырех мягких стульев.

– Опа! Где наша попа?

Сечкина уже почти двадцать пять лет преподавала в младших классах средней школы, и в ее жестах и репликах нередко проскальзывало что-то детское. Поскольку мужа у нее не было, она проводила со своими учениками уйму времени, и частенько их манеры и любимые словечки становились ее манерами и любимыми словечками.

Усадив гостью за стол, хозяйка с торжественным выражением лица накрыла его белой с голубыми цветочками скатертью, которая была взята с одной из полок румынской мебельной стенки.

– Не самобранка, но чем подкрепиться у нас всегда и так найдется, – улыбнулась Людмила.

– Не сомневаюсь, – кивнула Рыбакова и обвела взглядом комнату.

Вся обстановка в доме была куплена еще в годы перестройки, но вид имела вполне приличный. В тот период Сечкина, привлекательная болтушка-хохотушка, нежно сожительствовала с внезапно овдовевшим местным начальником милиции. Именно он и помог ей достать дефицитную тогда импортную мебель. Начальника через некоторое время с повышением перевели в другую область, а Людмиле на память о нем остались красивая мебель и очень красивая дочь Катька. Сейчас та училась в одном из вузов системы МВД. По протекции папы, разумеется. Официально он дочь не признал – Людмила и не настаивала, но кое-какую помощь оказывал. И моральную, и материальную.

– Для почетных, но, к сожалению, редких гостей, – продолжила Людмила с юмором, расправляя на скатерти складки.

– Только редкие гости и бывают почетными.

– Да ладно тебе!.. О, между прочим, тазик простых и сложноподчиненных предложений про непочетных гостей.

Расставляя посуду, Сечкина стала с энтузиазмом рассказывать, как вчера она ходила в районную больницу к невропатологу:

– Елки-моталки, я эту тварь медицинскую раньше знать не знала, и ведать не ведала. Машка Голкина, терапевт наш, посоветовала к ней зайти. Была у меня и посоветовала. Недавно, говорит, к нам такой врач устроилась, такой врач устроилась. Чтоб у этого врача на морозе колготки между ног лопнули!

Сечкина хихикнула, видно представив, как это все произойдет.

– Ох, Людмила, язык твой – враг твой, – покачав головой, сказала Рыбакова и протянула подруге пакет с сухариками.

Увидев, что он вскрыт, Сечкина улыбнулась.

– Ой, Кешку, небось, опять кормила… Балуешь ты его охламона.

Людмила до конца надорвала пакет и, осторожно потряхивая его двумя руками, высыпала сухарики в хрустальную вазочку.

– Пахнут хорошо… А все-таки пирожные свои любимые брать не стала, – заметила она ехидно. – Все переживаешь за мою талию?..

– За свою тоже.

– Ладно тебе! С твоей-то все в порядке. А у меня и сиськи скоро по пупок будут, и задница уже обвисла. Через годик-другой можно будет на сало забивать.

– Не преувеличивай. Так что там дальше произошло? – спросила Рыбакова, повысив голос. Ей уже давно набили оскомину женские разговоры про лишний вес и правильное питание.

– Ну, – дернула плечами Сечкина, – короче, пошла я вчера к этой Маргарите Михайловне. Стала рассказывать про головные боли, про бессонницу… Про симптомы свои, в общем. Она все записывает, записывает. Потом голову подняла и так с подозрением на меня смотрит. Минуту смотрит, две смотрит. Думаю: ага, заинтересовалась врачиха. Заболевание, наверное, у меня очень уж редкое обнаружила. Я обрадовалась и, значит, начинаю дальше рассказывать. И тут она как хлопнет себя ручищей по башке. – Вскинув руку, Людмила вдруг безжалостно, со всего маху, приложила себя растопыренной ладонью по лбу. – Шлеп!

От разлетевшегося по всему дому громкого звука Валентина Васильевна аж вздрогнула.

– О Боже!

Когда Сечкина опустила руку, то Рыбакова увидела, что лоб подруги изрядно покраснел. Наверное, ее нежная кожа сейчас полыхала огнем. Не обращая внимания на подобную мелочь, Людмила с еще большим энтузиазмом продолжила свой рассказ:

– И потом она меня серьезно так спрашивает: «А вы вот так никогда на лицо не падали?» Спросила и уставилась на меня своим поросячьими глазками. Я на нее своими коровьими уставилась. Пытаюсь понять: это была шутка, что ли, такая медицинская? Для доверительности атмосферы. Говорят, так нынче принято в лучших клиниках мира. Смотрю, а лицо у нее совсем серьезное и даже чертики в глазах не подпрыгивают. Я в недоумении. Она, вероятно, по моему растопыренному виду поняла, что я в недоумении пребываю и говорит: «Вы давно на себя в зеркало смотрели?» Я начала волосы поправлять. Ты же знаешь, у меня этот чертов узел иногда на бок сбивается. А она: «С вашей прической и макияжем все в порядке. У вас нос кривой. Вы никогда не замечали?» Я встаю, иду в полной прострации к зеркалу, несколько минут себя изучаю – и хоть убей! – нормальный у меня нос. И всегда был нормальный, с самого детства. – Сечкина оперлась двумя руками на стол и, вытягивая шею, подалась вперед. – Скажи, нормальный ведь у меня нос? Нормальный?

– Давай гляну, моя золотая. – Рыбакова, рассматривая нос Людмилы, сначала отклонила голову направо, потом налево. Кажется, необходимости врать в данном случае не было. – По-моему, очень хороший у тебя нос, ровненький. Другим на зависть.

Лицо Сечкиной разгладилось и приобрело свое обычное добродушное выражение. Она удовлетворенно кивнула.

– Я тоже так думаю. В общем, постояла я перед зеркалом, постояла. Чувствую, слезы у меня наворачиваются. Я бегом из кабинета. Чтобы не опозориться. У меня следом за слезами, ты же знаешь, сразу сопли ручьем начинают течь. Проревелась я в туалете, и пошла к главврачу. Устроила ему в кабинете, как ребятишки мои говорят, крутое мочилово. Он, правда, сначала эту кикимору защищать начал, а потом понял, что у меня аргументы весомее и говорит: «Людмила Ивановна, что вы хотите? Человек десять лет в колонии строгого режима проработал. Откуда у него может быть деликатность в обращении?» Представляешь?! – воскликнула Людмила, всплеснув руками. – В колонии! Спасибочки, многоуважаемый. Хорошо, что не в американском гестапо. Как оно там у них называется? Абу-Грейд, кажется.

Сечкина тяжело вздохнула и, положив локоть на стол, подперла ладонью подбородок. Лицо ее было полно печали, а взгляд устремлен куда-то далеко-далеко.

– И чем же все закончилось? – осторожно спросила Валентина Васильевна.

– Что? А, направление в областной диагностический центр мне выписал, – уже обычным своим тоном ответила Людмила, убирая руку от подбородка.

– Поедешь?

– Съезжу, наверное. Все равно я в отпуске. – Сечкина вдруг дернулась всем телом. – Вот голова садовая!

Вскочив со стула, хозяйка опрометью бросилась на кухню. На ходу ругая себя за забывчивость, она занесла в комнату вскипевший электрический чайник и сноровисто разлила кипяток по чашкам, куда перед этим были опущены яйцеобразные позолоченные ситечки с заваркой.

Людмила причисляла себя к российскому среднему классу, а его представители, как она считала, обязательно должны иметь в доме несколько необычных и дорогих вещиц. Она даже некоторое время назад начала собирать книги по ювелирному искусству. Как она объяснила Рыбаковой, чтобы кое-кто не чувствовал над ней своего эстетического превосходства. Этим кое-кто была ее соседка Виолетта, торговавшей на местном рынке бижутерией.

– Валюша, конфеты будешь? – как бы невзначай спросила Сечкина. – У меня есть славные карамельки. Очень вкусненькие! Рекомендую.

– Ты же знаешь мои привычки.

– Привычки у любого могут поменяться. Дай только время. А мы с тобой уже, кажется, почти месяц не виделись.

– Если тебе хочется карамельками похрустеть, то не надо меня стесняться.

– Да? Ну ладно.

Сечкина встала и, сходив на кухню, поставила на середину стола еще одну небольшую хрустальную вазочку, но уже с конфетами.