Юрий Корытин – Остров Безымянный (страница 18)

Керосиновая лампа Валеева светила только на несколько метров вперёд и назад, дальше была непроглядная тьма. Потерна шла от батарейного блока к силовому не напрямую, а изгибами. Это было сделано для облегчения обороны, чтобы исключить для противника возможность простреливать коридор по всей длине. Я не доставал головой до свода в самой высокой его части, но Валееву пришлось пригибаться.

Уже поднимаясь из потерны, хватаясь руками за скобы и глядя вверх, чтобы не въехать головой в сапоги Валеева, я почувствовал сильный запах краски. На минус первом этаже силовой станции несколько подростков подкрашивали трубопроводы, а открытых дверей было недостаточно для нормальной вентиляции. Сама же станция представляла собой такой же двухэтажный каземат, что и под башней. Отдельно, в большом резервуаре под землёй, ещё с советских времён хранился запас дизельного топлива.

— Ну, вот и всё, — сказал Валеев. — Идти на командный пункт не имеет смысла, там сейчас ничего нет.

Полина решила остаться на батарее и помочь ребятам-малярам. Я хотел было пристроиться рядом с ней, но Валеев меня остановил:

— Нет, это требует квалификации, потому что надо экономить краску. Если хотите помочь, я могу предложить другую работу.

При этих словах мальчишки захихикали, а Полина бросила на меня тревожный взгляд, словно хотела о чём-то предупредить.

Я понял, что мне следует изобразить сдержанный энтузиазм. Валеев открыл одну из дверей. Вниз вели ступеньки, но спускаться было некуда — почти у порога плескалась вода.

— Не уследили, вот и затопило. Вы бы здорово нам помогли, если бы вычерпали отсюда воду. — И Валеев кивнул на ведро, стоящее рядом с дверью.

Я прикинул размеры помещения и примерную глубину. В ведро входит литров восемь-девять… В общем, как ни дели кубометры на литры, а цифра всё равно получается трёхзначная. Похоже, меня просто хотят проверить… Конечно, можно отказаться. Но в этом случае я окончательно потеряю шансы на симпатию со стороны некоторых островитянок. Да и островитян, впрочем, тоже. Что-то мне не хочется уезжать с Острова, оставив о себе не лучшее впечатление… Ладно, почему бы и не поработать немного физически. Однако надо намекнуть Валееву, что понимаю его хитрость, а то он будет считать меня полным лохом.

— А если я до обеда не успею?

Мой вопрос не вызвал у Валеева никаких эмоций. Он равнодушно посмотрел на меня и спокойно ответил:

— Ничего, вы хотя бы начните. Надо же когда-нибудь начинать.

Против такой постановки задачи было нечего возразить. Я скинул плащ и ватник и принялся за дело. Зачерпнув ведром воду, я выходил из каземата силовой станции, поднимался по ступенькам и выливал воду на изумрудную траву. Потом снова спускался в каземат, периферийным зрением ловя на себе весёлые взгляды мальчишек.

Я старался придать своей работе монотонный ритм, избегая частых остановок, но и не допуская рывков, лишь периодически меняя руки, чтобы не «подорвать» поясницу. Я прекрасно осознавал абсурдность ситуации. Стремительность событий только усиливала ощущение нелепости происходящего. Каким-то непостижимым образом я всего-то за несколько дней из миллионера средней руки, управляющего немалым предприятием, и строгого босса сотен сотрудников превратился в бомжеватого по виду субъекта, выполняющего бессмысленное задание человека, которого едва успел рассмотреть в полумраке подземелья. Разве мог я ещё несколько дней назад представить, что буду вычерпывать ведром воду из бездонного колодца на далёком острове, забытом Богом и людьми?

Моего учителя физики звали Борис Константинович. Свои грозные послания в наших дневниках, адресованные родителям, он подписывал «Б.К.», за что ожидаемо получил прозвище «Букашка». В подобных случаях Букашка с назиданием произносил: «Бог — это случайность». События последних дней казались мне чередой таких случайностей, большей частью нелепых и курьёзных. Они присутствовали в моём сознании россыпью эпизодов, никак не связываясь в единую смысловую цепь. Уроки старого учителя, однако, не прошли даром. Они заставляли искать в событиях некую логику: следствия всегда имеют причину. Эта объективная логика прокладывала себе дорогу через нагромождение странных и анекдотичных ситуаций, просто я до сих пор её пока не обнаружил. В нечаянной игре случая таилась определённая закономерность, надо только её выявить и понять. «Чудес нет, есть физика» — это ещё один принцип, который вколачивал Букашка в наши бестолковые головы. Так что, тут есть над чем поразмышлять…

Вот с такими мыслями я и таскал ведром воду из подземелья, сам себе удивляясь. Но самым удивительным было другое: я знал, что таскать не перестану.

Поглощённый в свои раздумья, я не заметил, когда в бункере силовой станции опять появился Валеев. Он с минуту косился на меня, перебрасываясь словами с ребятами, потом произнёс:

— Ты вот что… Брось это дело. В электрике кумекаешь?

— Кумекаю маленько.

— Пойдём со мной, поможешь.

Должно быть, я прошёл проверку — Валеев не производил впечатления человека, запросто переходящего на «ты». Оставшуюся часть дня мы с ним «прозванивали» провода, зачищали окислившиеся от сырости контакты, разбирались с фазами в электрощитах. Эти занятия требовали внимания и сообразительности, и я скоро перестал размышлять о Боге и случайности.

Ничто так не сближает людей, как совместная работа. Мой напарник оказался не таким уж молчуном, каким показался поначалу. Постепенно я вытянул из него его биографию. Родом он, как и большинство островитян, с материка. Был призван на флот, уволился в звании главного старшины. Приехал на Безымянный подзаработать на время путины, да так и остался. Женился, но неудачно — жена оказалась с норовом, и дело закончилось разводом. Через несколько лет она, устав от местной специфики, уехала вместе с ребёнком с Острова. С тех пор старшина жил один, работал на рыбозаводе.

Ещё до моих ходок с ведром в безуспешных попытках понизить уровень грунтовых вод, меня томил один вопрос: почему и зачем жители острова вбухивают немалые трудовые и материальные ресурсы в реанимацию батарейного хозяйства? Им что, больше заняться нечем? Для них это вроде игры в «Зарницу»? По натуре я человек любознательный, если мне что-то непонятно, то у меня возникает чувство внутреннего дискомфорта. А эта ситуация до того поражала своей необычностью, что было совершенно невозможно удержаться от вопросов.

— Дамир, а как получилось, что островитяне стали делать то, чем должны заниматься военные?

Я заметил, что Валеев, прежде чем что-нибудь сказать, задумывался на несколько секунд. Хорошая привычка. Надо бы перенять.

— Военные после распада Союза исчезли внезапно, в один миг. У государства не стало денег на их содержание на острове. Мы поначалу находились как в трансе, ничего не могли понять. Тем более, что и связи с материком ослабли. Когда увидели, что маразм в стране крепчает и конца этому не видно, решили брать дело в свои руки. Ведь нельзя допустить гибель батареи, иначе остров лишается защиты. Сунулись было по инстанциям, но быстро поняли, что никого наши проблемы не интересуют. Бюрократы в кабинетах уверяли, что Безымянному ничего не угрожает, ведь мы дружим теперь со всеми странами. Они там, в Центре, решали какие-то свои вопросы, а будущее Острова, бесконечно далёкой периферии, и уж, тем более, состояние двух наших пушек их совершенно не волновали. Тогда мы и постановили боеготовность батареи поддерживать всем миром. С тех пор многие проводят здесь всё свободное от работы время.

— Рабочих рук, я полагаю, хватает, но ведь нужны ещё и материальные ресурсы?

— Наш директор, Тимофеич, помогает, чем может. Без него батареи давно бы уже не было.

Ответы старшины объясняли далеко не всё.

— Послушай, Дамир, а какой смысл восстанавливать батарею? Ведь военные не дураки. Раз они её бросили, значит, она потеряла для них значение?

Судя по всему, мой вопрос попал не в бровь, а в глаз. Валеев не спешил отвечать. Он надолго замолчал. Однако, когда я решил было, что не дождусь ответа, он, не отвлекаясь от своей работы, вдруг заговорил, время от времени бросая на меня короткие взгляды:

— В каком-то смысле ты прав. Ствольная артиллерия, конечно, сильно уступает ракетным системам по своим возможностям. Поэтому с появлением ракетного оружия артиллерия стала терять своё значение для обороны островов и побережья. Но наша батарея стояла на боевом дежурстве вплоть до распада Советского Союза, и её, обрати внимание, не бросили, а законсервировали.

Тут я задал вопрос, который может возникнуть только у штатского экономиста:

— Может, военные хотели в перспективе водить по батарее экскурсии и зарабатывать на этом?

— Оружие не палатка на рынке, государство вручает его военным не для извлечения дохода. — Произнося эту фразу, Валеев не смог скрыть некоторого раздражения. — Дело в другом: защищать наш маленький остров с помощью ракетного оружия не рационально с военной точки зрения. Остров, впрочем, и сам себя защищает — из-за скал, мелей и водорослей к берегу не могут приблизиться даже маломерные суда. Единственная возможность — бухта у посёлка. А для контроля входа в бухту и прилегающей акватории вполне достаточно двух наших пушек. Поэтому батарея до сих пор сохраняет военное значение.