Юрий Корытин – Остров Безымянный (страница 20)

По единственной улице посёлка по-хозяйски гулял очень сильный ветер. Временами он усиливался до такой степени, что не дотягивал до статуса урагана разве что самую малость. Свою бурную деятельность ветер сопровождал нескончаемой песней. Он пел сразу на несколько голосов, от глуховатого баритона до пронзительного свиста. При порывах звук усиливался, так что даже возникало непроизвольное желание защитить барабанные перепонки, как при ударном припеве на рок-концерте. При этом вёл себя ветер совершенно разнузданно, как пьяный распутник. Бесстыдник так и норовил сорвать зелёные покровы с деревьев и оголить их стволы. Деревья сопротивлялись изо всех сил и возмущённо шумели. Больше всего греховодник досаждал самым молоденьким. Их голос звучал не сердито, как у взрослых, а жалобно, на более высокой ноте. В порыве дурной страсти ветер наклонял их верхушки, тонкие стволы изгибались, казалось, ещё чуть-чуть, и юные деревца не выдержат натиска, уступят настойчивому воздыхателю. Однако, несмотря на видимое неравенство сил, они всё-таки не поддавались, и все надежды пылкого гуляки на то, что ему хоть что-нибудь обломится, были напрасными.

За свистом ветра, шумом деревьев, рокотом прибоя не было слышно ничего, что выдавало бы присутствие людей. Даже поселковые собаки не лаяли — а какой смысл? Всё равно их гавканье сдует и унесёт ветром, и хозяева не оценят стараний.

Однако в какой-то момент через какофонию природных звуков пробились человеческие голоса. Я ещё успел подумать: «Ну вот, уже и голоса стал слышать! Через пару дней начну сам с собой разговаривать». Однако голоса не исчезли. Более того, они слились во вполне различимую мелодию — это была не просто речь, а пение, доносившееся со стороны клуба. Заинтригованный, я резко ускорил шаг и влетел в холл, едва не сбив с ног застрявшую в тамбуре древнюю старушку.

— Пожалей бабку, милок! — Засмеялась старушка и, прищурившись, почти зажмурив подслеповатые глаза, вперилась в моё лицо, поводя при этом головой из стороны в сторону в надежде всё-таки что-то увидеть.

— Ты чей же будешь, что-то я тебя не признаю? — С её лица не сходила добрая и немного жалкая улыбка.

— Это москвич, Матрёна. Они вдвоём позавчера приехали, я тебе про них рассказывала, — внезапно подала голос из полутьмы холла её товарка.

— Люди говорят, вы можете закрыть наш завод? — Не унималась первая старушка. Так по-простому, «в лоб», задают вопросы бесхитростные люди, не привыкшие скрывать свои мысли и намерения.

— Нет, что вы, наоборот, — ответил я и внутренне сжался, ожидая следующего вопроса: а как это «наоборот»? Необходимость врать по поводу судьбы завода стала мне докучать!

— Да что ты пристала к молодому человеку, Матрёна? — Спас меня тот же сердитый голос. — Ты думаешь, ему интересно с нами, старухами разговаривать?

Я понял, что надо воспользоваться моментом, не дожидаясь, пока простоватая Матрёна опять о чём-нибудь меня спросит, и поспешил прошмыгнуть мимо бабушек из холла дальше, в актовый зал.

В зале женщины, как говорится, в годах, сидели на стульях, поставленных в круг. Они просто тянули мелодию, не вкладывая в пение излишних эмоций, выражения лиц у них были напряжённо-отстранённые. Молодые женщины и девушки, стоявшие за их спинами, напротив, старались своими звонкими голосами внести дополнительные оттенки чувств. Они явно тяготились чересчур академической, суховатой манерой пения. Однако никто не пытался, используя силу или красоту своего голоса, «тянуть одеяло на себя». В целом обе группы хорошо дополняли друг друга, это был давно спевшийся коллектив, и вместе у них получалось очень даже неплохо.

Мужчины и зелёная молодёжь стояли вдоль стен. Хотя мелодию вели главным образом женщины, некоторые мужчины тоже подпевали. Даже Валерка, муж Клавдии, время от времени пробовал присоединяться к общему хору своим басом. Однако это выглядело так, словно пьяный дьяк невпопад бухает в колокол. На Валеру шикали, он замолкал, начинал согласно кивать головой, при этом примирительно махая рукой, давая тем самым понять, что больше не будет мешать остальным. Но через несколько минут его душа опять желала развернуться во всю ширь, и колокол возобновлял своё буханье.

Пели под баян. Баянист представлял собой колоритную личность! Он был из тех самородков, которым не надо долго подбирать мелодию. Не он задавал темп и нюансы мелодии, напротив, услышав первые слова песни, он начинал играть, на ходу подстраиваясь под манеру исполнения певцов. Он смог бы подстроиться и под Валерку, если бы тот вздумал петь соло. При этом лицо баяниста оставалось совершенно бесстрастным. Было удивительно наблюдать, как с одинаковым каменным выражением лица он играл и грустную, и самую разудалую мелодии. Только музыка выдавала то, что он чувствовал. Когда баян посреди плавного течения песни вдруг издавал особенно щемящую ноту, которая вызывала какой-то взрыв в голове и даже непроизвольное сокращение мышц во всём теле, я понимал, что за непроницаемой маской скрывается человек, тонко чувствующий душу песни и настроение аудитории.

Спели про Каховку и родную винтовку, про первопроходцев, штурмующих далёкое море, порадовались за девчонок, танцующих на палубе парохода, напомнили себе о том, что «главное, ребята, сердцем не стареть». Когда грянули задорный «Марш танкистов» — «Броня крепка, и танки наши быстры», даже у многих доселе молчавших мужчин прорезались голоса. Потом старые советские песни пошли одна за другой, почти без перерыва.

В конце концов я не выдержал. Это были мелодии моего детства — песни из счастливого времени. В те годы они постоянно звучали по радио, им аплодировали на «Голубых огоньках», мы пели их в пионерском лагере на бесконечных праздниках и конкурсах. Слишком частое исполнение привело к тому, что к этим песням постепенно привыкли, острота восприятия музыки и текста притупилась. Когда они звучали в очередной раз, то уже не привлекали внимания и воспринимались просто как некий звуковой фон, а то и с раздражением.

А потом этих песен вдруг не стало. Их перестали передавать в эфире и исполнять на сборных телевизионных концертах. Я и не заметил, как они исчезли из моей жизни. А тут, на Острове, эти старые мелодии вдруг снова зазвучали после большого перерыва. И оказалось, что я, пусть с пятого на десятое, но всё-таки помню слова большинства исполнявшихся песен. И я… запел! Тихо, едва шлёпая губами, издавая что-то похожее на мычание там, где не мог вспомнить текст. Но не петь я не мог! Было совершенно невозможно сопротивляться той побудительной силе, которая вдруг возникла внутри, глубоко, должно быть, там, где размещается душа. Эта неведомая, но мощная сила заставляла меня петь вместе со всеми, превозмогая стыд и страх показаться смешным. Волна эмоций накрыла меня с головой, мне казалось, что моё сознание слегка помутилось. Даже уши немного заложило, зато я слышал, как кровь в висках отбивала ритм мелодии.

Общее переживание объединяло в этот момент всех нас, поющих. Мне было приятно, что я не выделяюсь из толпы островитян, набившихся в маленький зал, и никто не обращает на меня внимания. Эти люди, большинство из которых я видел первый раз в жизни, перестали быть для меня совсем чужими, они стали мне ближе. Я смотрел на их посветлевшие лица и читал на них те же чувства, что испытывал сам. Нас объединяла общая культура и одна судьба. Я был одним из них и таким же, как они. И я был рад, что моё полупение-полумычание вливается в общий хор.

Внезапно рядом с собой я увидел Акимыча. Оказывается, он всё время стоял совсем близко, но в силу своей природной незаметности умудрился до сих пор не попасться мне на глаза.

Акимыч смотрел на меня добрыми стариковскими глазами. Это привело меня в чувство. Чтобы скрыть своё смущение, я задал не слишком-то умный вопрос:

— Вы тоже тут?

Акимыч отшутился:

— Я же представитель власти, а власть должна быть с народом!

Я поискал глазами другие знакомые лица. Вон стоит Валеев. По его виду не угадаешь, что он чувствует — такое отрешённое и бесстрастное лицо бывает у людей, стоящих в длинных очередях. Найдёнов поёт, стараясь не слишком светиться, укрываясь за другими и посматривая по сторонам: не считает ли кто-нибудь, что он принижает свой статус, занимаясь столь несерьёзным делом? Маргарита Ивановна, напротив, поглощена пением. Она покачивает головой в такт мелодии и внутренне реагирует на слова, переживает сюжет песни. Лицо у неё при этом абсолютно счастливое, по всему видно, петь она любит и делает это с огромным удовольствием.

А вот и Полина! Она поёт сосредоточенно, с серьёзным лицом, как будто вместе со всеми выполняет важную коллективную работу. Поймав мой прямой взгляд, Полина смутилась и спряталась за чужими спинами. Ну надо же, какой я болван, испортил бедной девушке настроение!

Народ всё прибывал, и небольшой актовый зал клуба постепенно заполнился так, что начали подпирать сзади. В толпе шныряли дети, девочки постарше подпевали родителям.

Запели песню, которую я никогда раньше не слышал, но, судя по всему, хорошо знакомую островитянам. Песня была посвящена Дальневосточной армии, защищавшей до войны эти края от самураев. Мне понравилась рифма: «Дальневосточная — опора прочная!». Последнюю фразу песни: «Что нашей кровью завоёвано, мы никогда врагу не отдадим!» даже невозмутимые пожилые певуньи постарались выкрикнуть погромче. У них не слишком-то получилось, но молодые голоса спасли ситуацию, и все, довольные, засмеялись. Тут случилось чудо из чудес: даже Лукошко улыбнулась тонкими губами.