Юрий Корытин – Остров Безымянный (страница 13)

Мы с женщиной-фельдшером зашли в медпункт, и та принялась меня лечить — промывать ссадины и царапины перекисью водорода.

— Как вас зовут? — поинтересовался я.

— Маргарита Ивановна.

Я вспомнил Викину подругу Ритку, золотые плинтуса и непроизвольно улыбнулся. Моя врачевательница с готовностью улыбнулась в ответ, её лицо прямо-таки засветилось. Сразу стало понятно, что она очень добрая женщина — так на улыбку другого человека реагируют только добрые, мирные женщины, не любящие и избегающие конфликтов.

Маргарита Ивановна первым делом поинтересовалась, где это мне так досталось? Я очень кратко описал своё приключение, естественно, опуская комические и нелицеприятные для меня подробности. В самом деле, зачем упоминать о них, если Маргарите Ивановне они всё равно не интересны? В итоге мне удалось предстать перед собеседницей едва ли не героем, случайно сорвавшимся с крутого обрыва, но нисколько не потерявшим при этом присутствия духа.

Комната была заполнена предметами понятного и не понятного мне назначения. В шкафах за стеклянными дверцами лежали жутковатые на вид медицинские инструменты и какие-то странные приборы, на столе рядом с весами для взвешивания младенцев стояли разнокалиберные пробирки и мензурки. Я испытал ностальгическое чувство, увидев в углу возле ширмы ростомер — вертикальную планку с «бегунком», последний раз я становился под «бегунок» в военкомате, когда проходил медобследование как допризывник.

Одну из стен комнаты почти целиком занимал большой шкаф, полки которого были заставлены книгами. Я пригляделся: книги были сплошь медицинские, причём не по какой-то одной, а по многим медицинским специальностям. Чтобы уйти от не слишком приятного для меня обсуждения деталей спуска с холма, я поспешил задать Маргарите Ивановне встречный вопрос, придав ему шутливый оттенок:

— Вы специалист сразу по всем болезням?

— Да какой я специалист! Просто самая большая проблема на Острове — лечение. До ближайшего врача плыть сутки, а ждать оказии вообще неизвестно, сколько. И не факт, что врач окажется нужного профиля. Люди ждут от меня помощи, я для них — самый большой медицинский авторитет. А ведь я только фельдшер. С какими только проблемами не обращаются! Ошибаться мне нельзя. Поэтому приходится заниматься самообразованием.

На столе лежала раскрытая книга, обтруханная до невозможности. Края пожелтевших страниц от постоянного листания из прямых сделались волнистыми и готовы были рассыпаться от неосторожного прикосновения. Чувствовалось, что книге уже немало лет, и все эти годы она активно использовалась.

Я заметил в книге картинку с изображением растения.

— Вы интересуетесь гомеопатией?

— Так ведь необходимых лекарств не выделяют, вот и приходится изучать травник.

— А травы сами собираете?

— Сама, но мне ребята помогают. Иной раз такое притащат, ни в одном справочнике не найдёшь описания!

Маргарита Ивановна оказалась словоохотливой женщиной. Из дальнейшего разговора выяснилось, что она одна воспитывает двоих детей, муж у неё «сгорел». Я сначала подумал, что сгорел в прямом смысле, при пожаре, оказалось, в переносном — умер от алкоголизма.

— Оказался слабым человеком — не хватило силы воли справиться со своей зависимостью, — констатировала Маргарита Ивановна.

У меня на этот счёт имеется собственная теория, основанная на личном опыте, и последнее утверждение показалось мне чересчур категоричным:

— Трезвенникам не понять алкоголика. Я вообще в специалисты-наркологи принимал бы только запойных алкоголиков — они-то знают проблему изнутри, изучают её не теоретически, а на собственном опыте. Алкоголика можно понять, только побывав в его шкуре.

— Вы хотите сказать, что примеряли эту шкуру?

Свой вопрос Маргарита Ивановна сопроводила недоверчивой улыбкой, заранее предчувствуя мой ответ. Для большей убедительности я выдержал долгую паузу и только после неё ответил:

— Да. Но сначала надо разобраться, кого считать алкоголиком.

— По этому поводу существуют разные мнения.

— На мой взгляд, критерий только один — непреодолимая тяга к спиртному. Человек может быть сильно пьющим, но лишь в том случае, если он испытывает непреодолимую тягу к выпивке, он должен считаться алкоголиком.

Маргарита Ивановна перестала улыбаться, но скептицизм в её взгляде только усилился. Впрочем, её следующий вопрос свидетельствовал о том, что она следит за моей логикой.

— Но тогда необходимо пояснить, что вы называете «непреодолимой тягой к спиртному»? Почему у одних она есть, а у других нет?

— Дело в том, что у разных людей организм по-разному реагирует на алкоголь. Говоря языком Вашей профессии, у людей разный метаболизм. Одни испытывают обычное опьянение, симптомы которого всем известны, и я вам не стану про них рассказывать. Но некоторые, приняв уже небольшую дозу спиртного, впадают в эйфорическое состояние, ощущают огромный эмоциональный подъём, всезаполняющее чувство счастья, восторга, беспричинной радости.

Я увлёкся, излагая свою теорию. Моё красноречие объяснялось тем, что тема была мне слишком хорошо знакома. Но моя собеседница продолжала относиться к моим словам с недоверием:

— Я боюсь, что состояние, которое вы описываете, очень трудно диагностировать.

— Не так трудно, как может показаться. Понаблюдайте за реакцией алкоголиков на первую-вторую рюмку, и вы увидите эйфорию на их лицах. Большинство при этом возбуждаются, другие, наоборот, испытывают тихую радость, но суть одна — их организм гипертрофированным образом реагирует на спиртное. Вот эта физиологическая особенность некоторых людей и рождает у них непреодолимое стремление снова и снова испытывать это восхитительное чувство эйфории. В итоге появляется зависимость, по сути, наркотическая, вот её я и называю непреодолимой тягой к алкоголю. Так вот, почему я говорю об этой проблеме со знанием дела, так это потому, что сам раньше испытывал патологическую, эйфорическую реакцию на спиртное и, как следствие, непреодолимую тягу к алкогольному опьянению.

— Но может быть, вас следовало считать просто пьющим мужчиной, но не алкоголиком? — Теперь лицо Маргариты Ивановны выражало пристальное внимание. Кроме профессионального у неё наверняка присутствовал ещё и личный интерес.

— Если исходить из моего критерия, я был именно алкоголиком. Приходится признать, как говорят, «клинический факт», хотя кому это приятно? Это не значит, что я пил с утра до вечера, даже запоев не было — всё-таки у меня много времени и сил отнимала учёба в институте, к тому же я ещё подрабатывал, да и друзья, к счастью, были малопьющими. Но сильная алкогольная зависимость всё равно имела место. Эйфорию после принятия «на грудь» определённой дозы я воспринимал как высшее на свете наслаждение, блаженство, ради которого можно было пренебречь многими, если не всеми, обязательствами. Что бы я ни делал, в подсознании, а может, и в сознании постоянно присутствовала мысль, что настоящее счастье — именно так! — возможно только после того, как примешь определённую «дозу». Если же моё стремление «получить кайф» слишком долго не находило удовлетворения, я впадал в депрессию. Наваливалась тоска, было такое чувство, что настоящая жизнь проходит мимо меня, а я попусту теряю время, которое мог бы потратить на пьяное веселье. В питейной компании с друзьями у меня дрожали не только руки, колотилось всё внутри в предвкушении: «Когда же, ну когда начнут разливать?!». Это — к вопросу о силе воли. Очень трудно, почти невозможно для любого человека противостоять искушению, если весь мир сузился до размеров бутылки, а из всех желаний самое навязчивое — напиться.

Я вновь переживал забытые ощущения, с некоторым удивлением вспоминая себя того, прежнего. Маргарита Ивановна глубоко задумалась о чём-то своём.

— В чём-то вы правы. Наши мужчины почти поголовно пьющие — жизнь заставляет! Здесь, на острове, всё против человека — и природа, и условия существования. Сказывается оторванность от цивилизации. Мы все тут зависим от случайностей и внешних обстоятельств, которым на острове противостоять гораздо сложнее, чем на материке — от политики государства, от нормальной работы рыбозавода, от состояния здоровья, наконец. Женщинам, видно, легче переносить постоянный психологический стресс, а вот мужчинам необходима разрядка, поэтому они и выпивают. Пьют-то почти все, но спиваются считанные единицы! То состояние, которое вы описываете, я знаю по своему мужу. Но тогда получается, если он был не в силах самостоятельно справиться со своей тягой к спиртному, то был заведомо обречён?

— Без помощи извне, со стороны наркологов, скорее всего, да. Единственный шанс закоренелого алкоголика заключается в том, чтобы «сдаться» врачам. Но для осознания этого факта у многих уже не хватает остатков здравого смысла, а для принятия единственно правильного решения — здесь я с вами согласен — силы воли.

Перекись водорода сильно обжигала мои ссадины и царапины, но разговор помогал переносить боль.

— Слишком беспросветная картина, — заметила Маргарита Ивановна.

— Не слишком. Случаются исключения. Вот мне, например, повезло, со временем я освободился от своей зависимости.

— Что же сыграло здесь роль? Психология?

— Да нет, вы меня всё-таки до конца не поняли! Психология здесь абсолютно не при чём. Изменилась физиология, реакция на алкоголь. Я понятия не имею, что произошло в моём организме, но я перестал впадать в эйфорическое состояние, будучи в подпитии. Прошло уже несколько лет, как я освободился от алкогольной зависимости. Иной раз мне хочется выпить, и я никогда себе в этом не отказываю. Случается, даже крепко напиваюсь. Но теперь я абсолютно уверен, что никогда не сопьюсь. Не потому, что у меня окрепла сила воли, а потому, что не впадаю в эйфорию после рюмки водки.