Юрий Корытин – Остров Безымянный (страница 14)

Эх, жалко Полины здесь нет! Красноречие из меня так и пёрло.

— Так что такого могло произойти в метаболизме, что столь радикально изменило Ваши реакции? — В конце концов у моей собеседницы верх одержал чисто профессиональный интерес.

— Не знаю, всё знает только Интернет, я не специалист. Наверно, всё дело в каком-то ферменте, которого раньше у меня было мало, а потом стало больше. Многие презирают конченых алкоголиков, относятся к ним с высокомерием и брезгливостью. — Говоря это, я мысленно представлял Валерку, встреченного нами с Вадимом возле заводской котельной, но мог бы представить и кого-то другого. — Если бы их порок проистекал из недостатка силы воли, такая позиция ещё имела бы под собой какое-то основание. Но я, побывав в шкуре алкоголика, знаю, что дело не только и не столько в волевых усилиях. Ведь чем, в сущности, алкоголики отличаются от остальных? Только тем, что организм большинства людей вырабатывает некий фермент, препятствующий наступлению чрезмерной эйфории, а у алкоголиков этот фермент отсутствует. Согласитесь, нельзя испытывать чувство превосходства по отношению к другому человеку только потому, что нам с вами повезло заиметь какой-то фермент, а ему нет.

Маргарита Ивановна закончила обрабатывать мои царапины. Перебинтовать руки я согласился, но от предложения смазать раны зелёнкой решительно отказался: если стану похожим на индейца в боевой раскраске, даже тактичная Полина не удержится от смеха. Нет уж, лучше буду терпеть саднящую боль — знающие люди говорят, раны только украшают мужчину.

Я поднялся, собравшись было уходить, но Маргарита Ивановна остановила меня. Несколько смутившись, она дала понять, что в моей вдрызг разодранной куртке неудобно появляться на людях, даже на Острове.

— Что же делать? Придётся ходить так, ведь другой куртки у меня нет.

— Если хотите, я могу дать вам ватник, оставшийся от мужа.

Неожиданное предложение вызвало поток противоречивых мыслей в моей голове. Наверно, они отразились на лице, потому что Маргарита Ивановна добавила:

— Не беспокойтесь, в таком виде вы не будете здесь бросаться в глаза.

Ещё вчера на рыбозаводе я заметил, что ватники пользуются популярностью у населения Острова, главным образом, у мужчин. Многие рабочие носили именно их. Теперь я понял, почему: ватник оказался удобным, лёгким и тёплым — не зря второе его название «телогрейка».

— Я вам что-то должен?

— Нет, что вы! — замахала руками добрая женщина. — Ватник старый и мне не нужен.

Всё-таки, уходя, я незаметно сунул несколько купюр под лежащую на столе книжку — от меня не убудет, а женщине, в одиночку воспитывающей детей, какая-никакая помощь.

Из медпункта я отправился «домой», то есть к Клавдии. Вадима там уже не было: пока мы с Полиной взбирались на вулкан, он решил сменить «прописку». Он договорился с Натальей, хозяйкой поселкового магазина, и переехал жить в её дом, самый богатый на Острове. Меня это известие несколько удивило: жилищные условия у Клавдии представлялись вполне сносными, поэтому я не видел причин, чтобы следовать его примеру.

Когда я появился перед ней в «обновке», моя хозяйка засмеялась:

— Скоро станете совсем похожим на наших мужиков!

Как в воду глядела! Пока я ужинал, начался сильный дождь, почти ливень. Ватник в такую погоду быстро намокает, не зря островитяне в эту пору поголовно носят плащи. Клавдия, немного подумав, решила, что лишний плащ может быть у бабушки Лукошко. Её дети разъехались, а вещи остались.

— Лукошко — это прозвище?

— Это от фамилии — Лукошкина. В своё время её имя прогремело на всю страну. Она живёт одна, через два дома от меня. Идите к ней, не стесняйтесь, она будет рада новому человеку.

Лукошкин дом выглядел крепким и основательным, но обветшавшим без хозяйской руки. Дверь мне открыла очень старая на вид женщина со строгим и волевым лицом. Она пристально, изучающе посмотрела на меня. Взгляд был прямым и твёрдым, скорее мужским, чем женским. Меня насторожили плотно сжатые губы — такие бывают у много переживших или злых от природы женщин. Будем надеяться, что верно первое, а не второе.

Я сказал, что меня прислала Клавдия.

— Клашкя? Заходи.

По манере смягчать гласные, особенно в конце слов, я сразу определил, что хозяйка родом с Рязанщины. В детстве я с мамой часто ездил к бабушке в деревню, и у меня на всю жизнь отпечатался в памяти тамошний диалект. Моими деревенскими друзьями были Петькя и Ванькя, а меня они звали Серёжкя.

Лукошко передвигалась по дому медленно, сильно покачиваясь с боку на бок и хватаясь руками за стены и мебель, — у неё, как у многих, в старости болели суставы. Обстановка в доме мало отличалась от той, что я уже видел у Клавдии, разве что самое видное место в комнате занимал не шкаф, а «Хельга» — когда-то шикарный и сверхмодный импортный сервант, мечта советских женщин в середине семидесятых годов. У нас дома почти до горбачёвской перестройки стоял такой же, и в то время он казался мне очень красивым. Как и положено, «Хельга» до отказа была набита хрусталём и прочими стекляшками.

— Ты вчярась приехал?

— Да, вчера, утром.

— А откель ты?

— Из Москвы.

— А когда думаешь вертаться?

— При первой же возможности. Говорят, через несколько дней судно придёт.

Судя по всему, Лукошко что-то уже слышала про нас с Вадимом, во всяком случае, смотрела она на меня не очень благожелательно. Закончив «допрос», бабка пошла в кладовку искать плащ.

На столе громко тикал круглый железный будильник с блестящим колокольчиком наверху. В углу на полочке стояла икона, аккуратно с боков прикрытая рушником. Икона выглядела очень старой, вся её поверхность была покрыта мелкими трещинками.

Одну из стен комнаты занимали фотографии в деревянных рамках и без них. Бывая в командировках, я из любопытства всегда захожу в местные краеведческие музеи. Самое интересное в этих музеях — лица людей на старых фотографиях. Вот и теперь я принялся рассматривать лица. Выше всех висел пожелтевший снимок Лукошкиных родителей — отца в рубашке, застёгнутой на пуговицу прямо под горлом, и матери в светлом платочке. Рядом с ними красовался молодой плечистый парень в солдатской гимнастёрке, перетянутой на поясе ремнём. Ворот был расстёгнут, и даже на старом снимке было заметно, что подворотничок сиял белизной. Парень горделиво выпятил грудь, которую украшали несколько приколотых к гимнастёрке значков, такими награждали солдат за отличия в службе. Тот же парень улыбался на свадебной фотографии, на ней молодые склонились головами друг к другу. Лукошко была в фате, молодая и на редкость симпатичная — если бы не увидел своими глазами, ни за что не поверил, что когда-то она была такой красивой. На нескольких следующих снимках были изображены дети, в общей сложности я насчитал не менее четырёх. По фотографиям было видно, как дети росли, уходили в армию, женились и выходили замуж, а Лукошко с мужем старели и обрастали не только детьми, но и внуками.

Выделялся один снимок, явно сделанный профессионалом, на котором относительно молодая ещё Лукошко была изображена вместе с несколькими женщинами в орденах. Лукошко на их фоне выглядела вполне достойно — наград у неё было не меньше. На мой вопрос возвратившаяся с плащом из кладовки хозяйка молча открыла шкаф и достала висевший на плечиках костюм. Она сунула его мне под нос, чтобы я получше рассмотрел приколотые ордена — Ленина, Трудового Красного знамени и ещё один странного вида — я решил про себя, что это орден «Знак почёта». Впрочем, не исключено, Дружбы народов. На разноцветных планочках висели ещё несколько медалей. Да, а бабка-то действительно принадлежала к «передовому отряду трудящихся» — за просто так орден Ленина не давали.

— А за что награды?

— За надои. Я до самой пенсии дояркой работала.

Оказывается, на Острове раньше существовала молочная ферма. Коров было немного, но зато они прославились своими рекордными надоями даже по левую сторону Уральского хребта. Вместе с ними прославилась и Лукошко.

— Чем же кормили коров?

— Летом они паслись на лугах, на зиму им косили сено, но бóльшую часть кормов завозили с материка.

Моё профильное образование не позволило мне выдержать такого надругательства над экономической целесообразностью:

— Не проще ли было завозить сухое молоко? Возить коровам траву через море — это же дурь! Такое было возможно только при старой системе. Сейчас любой студент вам докажет, что содержать здесь дойное стадо было крайне невыгодно!

— Мила-ай, — насмешливо протянула бабка. — Людей кормить вообще не выгодно. Ты им и мясо, и молочко обеспечь. Нет того, чтобы приучить их травку щипать. Но ты посмотри на нашу молодёжь — кровь с молоком! Молоко — от моих коров.

Лукошко, урыв меня, немного подобрела и решила угостить меня чаем. Я начал было объяснять, что только недавно поужинал, но она, не слушая, колыхаясь всем телом, заковыляла на кухню, явно не собираясь скоро со мной расставаться. Признаться, я скептически отнёсся к предложению бабки. Когда мужчины пьют чай, то они пьют чай — это надо понимать буквально. Но если у нас в офисе одна дама предлагает другой попить чайку, та её, как правило, спрашивает: «А что у тебя есть?». Это означает, что чай воспринимается не более как предлог для того, чтобы перекусить — пирожками, тортиком или пирожными. Цветом чай при этом похож на пиво сорта «лагер», а то и ещё светлее. Я всегда расценивал подобную практику как преступную по отношению к благородному напитку.