Юрий Корытин – Остров Безымянный (страница 12)

— Но ведь действительно не обязан!

— Я опять вынуждена признать Вашу правоту. — Полина произнесла это без всякого сарказма. Вероятно, она хорошая учительница, если не позволяет себе поиронизировать над чужой бестолковостью. — Но мы не об обязательствах, а об интеллигентности. Не может человек, открыто провозглашающий: «Я никому ничего не должен», признаваться интеллигентом. Зовите его как хотите — работником умственного труда, творческой личностью, представителем креативного класса, но не называйте интеллигентом. И Булгаков-то, кстати, это понимает. Если помните, отказ якобы «положительного» профессора помочь детям вызывает у «отрицательных» Швондера с компанией настоящую оторопь! Так вот, это реакция не Швондера, а самого Булгакова.

Полина сделала жест рукой, чтобы усилить эффект от своих слов. Вряд ли она специально изучала ораторские приёмы, они рождались из её убеждённости и искренности.

— Подлинный интеллигент всегда стремится жить не для себя, а для людей, — продолжала она. В этот момент мне показалось, что дискуссия со мной отошла для неё на второй план, она просто высказывала собственное кредо. — Интеллигентом того или иного человека делают не ум, не знания, не тихий голос, не внешний лоск и не любовь к опере, а особое состояние души. Интеллигент с уважением относится к любому человеку, он болеет за общее благо, это всегда человек с больной душой.

— Душевнобольной? — Вот в чём я несравненный мастер, так это в умении отпускать глупые шутки. Между тем Аскольд Иванович не раз предупреждал: в разговоре с умным собеседником зачастую лучше промолчать. И главное, как в том анекдоте — не чихнуть. А то может получиться конфуз. Похоже, я чихнул…

— Не иронизируйте, вы понимаете, что я имею в виду. — Полина задумчиво посмотрела на меня, словно оценивая, и добавила: — Думаю, что понимаете… — Затем она, как бы взяв новый разбег, энергично продолжила: — Интеллигент сопереживает, принимает близко к сердцу чужую боль — боль соседской семьи или боль своего народа. Интеллигентность — это характеристика не ума и образованности, а нравственности человека. Поэтому интеллигентом может быть и простой рабочий или крестьянин, если он поднялся до вершин духовного развития.

Моя спутница замолчала, а потом закончила уже спокойным тоном, без эмоционального напора:

— Профессор Преображенский из принципа отказался пожертвовать детям пятьдесят копеек, а вот Илья Сергеевич, когда получил губернаторскую премию, всю сумму отдал школе. Мы на эти деньги закупили физические приборы, реактивы для кабинета химии, книги для библиотеки и много ещё чего полезного и необходимого. Он хороший человек — это самое лучшее, что можно сказать о любом из нас. Так кто, по-Вашему, настоящий интеллигент — профессор Преображенский или Илья Сергеевич?

Я решил не отвечать, потому что возразить было нечего, а признать правоту не позволило мужское самолюбие. Вместо ответа я спросил:

— Вы считаете, что в булгаковском «Собачьем сердце» вообще нет положительных персонажей?

— Нет, почему же! Вы забываете про собаку Шарика! — Засмеялась Полина.

— Всё-таки вам следовало стать учителем литературы.

Но Полина оказалась то ли нечувствительна к лести, то ли выше неё:

— Повесть Булгакова читали вслух в клубе. Она задела за живое наш народ, и её долго обсуждали. Схлестнулись разные точки зрения. Так что я вам изложила не своё, а общественное мнение относительно личности профессора Преображенского. Но я с ним полностью согласна.

Так, разговаривая, мы спустились с вулкана. От посёлка нас отделял последний спуск с холма. Тропинка шла круто вниз, но после вчерашнего шторма почва стала влажной и скользкой, поэтому Полина предложила спуститься более пологим, но и более длинным путём. В общем, я с ней согласился, но, в силу обычного мужского авантюризма, решил попробовать: а что, если спуск по тропинке всё-таки возможен? Сделал пару шагов вниз по склону и вдруг, совершенно неожиданно, заскользил по глинистой поверхности, оставляя сапогами на ней две неровные полосы. Я ещё успел оглянуться, чтобы увидеть испуг в глазах Полины. Самое неприятное, я уже ни на что не мог повлиять: все мои усилия уходили на то, чтобы просто не упасть, любая попытка изменить положение ног и тела привела бы к неизбежному падению. В первый момент мне удалось устоять на ногах, но из-за крутизны склона скорость скольжения резко возросла, я потерял равновесие и со всего размаха шлёпнулся «мягкими тканями» прямо в грязь, однако и в сидячей позе продолжал стремительно лететь вниз. Несколько раз я вставал на ноги, но они не находили упора, скользили по склону, собирая под подошвами резиновых сапог комья полужидкой глины, и всё заканчивалось очередным падением. Попытки затормозить скольжение, хватаясь за траву и ветки, ни к чему не привели, я только ободрал руки и лицо о какие-то колючие кустики.

Вот так, в ускоренном темпе, «со свистом», я и спустился с холма. Казалось бы, я должен был испугаться, но на самом деле не испытывал ничего, кроме злой досады, смешанной, как ни странно, с удивлением. Удивлялся я самому себе. В голове во время этого захватывающего дух путешествия стучала молотом одна-единственная фраза: «Ну, и дурак… Ну, и дурак!». И ведь в самом деле, зачем я полез, куда не надо, если не далее, как утром пообещал себе всегда слушать Полину? Послушал хотя бы Аскольда Ивановича, который когда-то внушал мне, мальчонке: «Запомни, Серёнька, судьба обязательно долбанёт молотком по голове, если проигнорируешь её мягкий предупредительный пинок под зад».

Мои невесёлые раздумья прервала Полина, которая кричала звонким голосом с вершины холма: «Сергей Николаевич! Вы не ушиблись?». На её месте мало кто удержался бы от смеха, наблюдая моё выступление в новой спортивной дисциплине «фристайл по кочкам на пятой точке». Но в её голосе слышались только волнение и тревога за меня.

На моё счастье, на трассе спуска не оказалось камней. Поэтому, не считая царапин, я отделался на удивление легко. Лишь куртка была испорчена: колючки оставили на ней несколько длинных порезов, из которых торчали клочья утеплителя.

Несмотря на трагикомический финал, я совершенно не сожалел о сегодняшнем походе на вулкан: порванная куртка, ободранная физиономия и отбитая оконечность — пренебрежимо малая цена за удовольствие общения с приятной девушкой и за то великое чувство, что я испытал, стоя на «командном мостике линкора».

Глава 6

Когда Полина, быстро перебирая ногами, мелкими шагами, почти бегом, спустилась по пологой стороне холма, я уже успел кое-как отмыть глину в ближайшем ручье. В результате к моим проблемам прибавились ещё и мокрые брюки.

Мой жалкий вид так подействовал на Полину, что она почти силой повлекла меня в поселковый медпункт. Я не сопротивлялся — ободранные лицо и руки саднили, из ранок, не переставая, сочилась кровь. По озабоченному лицу девушки было видно, как она переживает. За случившееся она винила себя: «Иван Тимофеевич утром поручил мне заботиться о вас, что он скажет, увидев вас в таком виде?». Я, как мог, старался успокоить моего экскурсовода. Даже попытался уверить её, что нисколько не жалею о произошедшем и рассматриваю свой несколько более стремительный, чем хотелось бы, спуск с холма как спортивное приключение. В самом деле, как можно быть недовольным, испытав на Острове головокружительные ощущения, доступные только горнолыжникам в каких-нибудь Альпах? Однако по напряжённому лицу Полины я понял, что она не склонна воспринимать мои успокаивающие разглагольствования.

На входе в посёлок стало понятно, что проскочить к медпункту незамеченными не получится. В посёлке жизнь била ключом. На лавочках возле домов сидели старушки. Улицу заполняли дети всех возрастов. Они наслаждались свободой — вне дома постоянная опека взрослых переставала действовать. Так было и в моём детстве: никому не приходило в голову обвинять родителей в том, что они выпустили ребёнка гулять во двор одного, без присмотра.

Самые младшие мальчики в разноцветных резиновых сапожках бегали прямо по огромной луже, которая величаво растеклась вдоль всей поселковой улицы. На бегу они разбрызгивали воду, получая от этого явное удовольствие. Вокруг Острова был целый океан воды, но детей непостижимым образом притягивала именно эта лужа. Девочки, спасаясь от брызг, отпрыгивали и пронзительно визжали, но далеко от мальчиков, однако, всё равно не отходили. Другие девочки, постарше, по двое, по трое чинно прохаживались вдоль улицы. Их сверстники, сбившись в кружок, обсуждали какие-то свои проблемы.

Завидев нас, те ребята, которые поставили себе цель расплескать всю воду из лужи, оставили это увлекательное занятие и подбежали к нам. Нас окружили весёлые мордашки. Дети галдели вразнобой, обращаясь в основном к Полине. Я чувствовал, что ребят так и подмывало задать нетактичный вопрос относительно моих мокрых штанов, но присутствие их учительницы сдерживало любопытство.

Сопровождаемые этим эскортом, мы подошли к обычному жилому дому, несколько комнат которого были отведена под фельдшерский пункт. Полина передала меня с рук на руки женщине-фельдшеру, после чего мы с ней попрощались до вечера — ей пора было проведать бабушку и заняться ужином. Напоследок она посоветовала мне сегодня вечером заглянуть в клуб вместо того, чтобы маяться от скуки.