«Тряхнет скворец, с бесстрастным глазом…»
Тряхнет скворец, с бесстрастным глазом,
плечистым пушкинским плащом:
кто долгим прошлым был наказан,
тот будет будущим прощен.
Душа отбрасывает тело,
как дым отбрасывает тень
между луной и светом белым
в его смертельную сирень.
«Ты легко поднимешь руку…»
Ты легко поднимешь руку
на прощанье, чтоб рассечь
мир на полную разлуку
и на внутреннюю речь.
Беспризорник бьет небольно
в створ небесного окна,
и звенит в мяче футбольном
ангельская тишина.
«Собака плавает в пруду…»
Собака плавает в пруду.
Я что-то спички не найду.
Вот сигареты, пальцы, губы,
вот берег, лес, плотина, срубы,
вот неба с ласточкой торец,
и с черной удочкой отец
стоит над прудом и в пруду
не отражается, покуда
плывет собака ниоткуда.
А спички – вот, и это – чудо
в две тысячи восьмом году
«Подуешь в зеркало – волна…»
Подуешь в зеркало – волна
поднимется, и нет мужчины:
лицо распуститься в морщины
и пропадет. И вот со дна
иное – словно лещ – всплывет:
о, кто его переиначил,
омолодил? Но – горек рот
как плач в себя, наоборот…
Я знаю, что произойдет, —
я в этом зеркале рыбачил.
«Режет глаза в окошке —…»
Режет глаза в окошке —
это распустится
то ли цветок картошки,
то ли капустница.
Бабочка оживает,
распространяясь в ряд,
мечется, пришивает
к воздуху влажный взгляд.
Всё на живую нитку
сшито – не перешить…
Высмотреть эту пытку.
Выплакать эту нить.
«Все больше интонации, тумана…»
Все больше интонации, тумана,
все меньше слов, как осенью – вдвоем,
как этот подстаканник без стакана:
уже понятен времени объем.
Где виден лес, там в озере прореха —
вернее, в небе, в пазухе его,
где осень остывает словно эхо
грядущего молчанья твоего.
«Шепотом дождь поет. Значит вот-вот зурна…»
Шепотом дождь поет. Значит вот-вот зурна 
