Где иней звезд ерошит брови,
в глазах закрытых карта крови
во тьме с небесной совпадет —
никто сегодня не умрет…
Никто сегодня не умрет.
«О Господи, не умирай…»
О Господи, не умирай
своих животных и растений
и не вперяй без потрясений
тяжелый, нежный ад осенний
в мерцающий и мертвый рай.
«Чтобы вырезать дудку из ветки в лесу…»
Чтобы вырезать дудку из ветки в лесу,
нужен мальчик-заика и ножик,
и река, и чтоб небо щипало в носу,
и пыхтел под рябинами ежик.
Скоро дождик равнине вернет высоту,
в одуванчике высохнет ватка.
После ивовой дудочки горько во рту,
после ивовой музыки сладко.
«На этом свете, за окном…»
На этом свете, за окном,
всю ночь смеялись без причины,
как будто плакали на том,
где смех и плач неразличимы.
Я вслушивался, и влекло
меня, бездомного, к ночлегу,
и время по глазам текло —
не вниз, а вверх – навстречу снегу.
«Взгляд остановлен птицей…»
Взгляд остановлен птицей.
Господи, стрекоза…
Небо кольнешь ресницей —
что это? чья слеза?
Вечность – простое чудо:
видишь меня, вода?
Скоро и мы оттуда
будем смотреть сюда.
«Капелька крови…»
Капелька крови
на заголовье,
ой, на затылке.
Еще на грудке.
Кругом опилки
воды замерзшей. Стужа – сутки
круглые. Он клюет
сначала лед,
потом травяное семя,
греет его в себе, и время
трепещет… Чечень!
Нет, язви его в печень,
широкогрудый хмырь —
не Суворов, не Жуков, а – сомненья отбросив —
птица. Снегирь.
У нас тут, Гаврила, простите, Иосиф, —
Сибирь.
«От счастья содрогнешься —…»
От счастья содрогнешься —
и снова не умрешь.
А в пять утра проснешься —
окно бросает в дрожь
от первого трамвая,
и странно ровно в пять —
от счастья умирая —
от жизни умирать. 
