Ты понял все в последний миг:
и край произрастанья книг,
и все, что ты считал судьбою,
и все, к чему теперь приник,
летя туда, где материк
не тронул море голубое…
2006–2011
«На читку воздуха едва ли…»
На читку воздуха едва ли
мне хватит этих смертных уст:
откроешь фолиант рояля —
он пыльной музыкою пуст.
Он как раскрытое жилище,
чердак, где плакала метла,
как снегопад и пепелище,
не выгоревшее дотла.
Как дом, не купленный, в деревне,
где ночью рвутся провода
с душой, готовой к перемене
не мест, а места навсегда.
«Глазам хватает неба и земли…»
В. Б.
Глазам хватает неба и земли:
посмотришь в даль – и плачешь там, в дали.
Прошли по берегу коровы,
оставив в пестрой наготе
себя гравюрой на воде:
вода из неба гнет подковы
для первых заморозков, где
опавших волн сухая лепка
уже идет секунды три,
и пахнет снег, как божья кепка,
наверно, пахнет изнутри.
«Сухая гроза – что в завязке алкаш…»
Сухая гроза – что в завязке алкаш.
С утра обезвожены поры позора.
Рыданье подробно, как горный пейзаж,
увязший в кириллице, где карандаш,
себя истирая в леса и озера,
иную грозу помещает в шалаш
на вечную вязку то мысли, то взора —
в безумии неба, в морщину узора
и в глухонемое мычание хора,
когда за слезу все на свете отдашь.
«Стук из подземки посоха…»
Е.
Стук из подземки посоха
в сердце: ты как, родной?..
Дрожь молодого воздуха,
стиснутого водой.
Ласточки высверк, лезвия
в ласточке визг сквозной.
Где-то от счастья Лесбия
мается не со мной.
Остров ее малиновый,
вылизанный дотла,
плачется здесь маринами:
Лесбия умерла…
Лесбия умерла..
Лесбия умерла.
«Деревня дымом в смерть заехала…»
Деревня дымом в смерть заехала,
где, снежный хлебушек кроша,
мерцает бездна, словно зеркало,
когда в него глядит душа. 
