между словом последним и делом,
в этом фильме – то черном, то белом.
«Три вороны на север летят…»
А. Б.
Три вороны на север летят,
а одна повернула на юг.
Пустота – это взгляд
он повсюду, мой друг.
Может, так после смерти глядят.
Наливай-ка полнее, мой друг, —
все вороны на север летят,
а одна, слава богу, на юг.
«Мышление воды пугает водомера…»
Мышление воды пугает водомера,
и в тополином ласточка пуху
петляет, ясная холера,
и словно скатерть морщит атмосфера:
такая музыка вверху.
Там стол накрыт на всех, и не хватает
одной свечи и близкого огня,
и ласточка бесшумно пролетает
сквозь онемевшего меня.
О, что вы там, родные, намолчали —
какой еще погоды и печали,
чей лик мне в каждом видится лице…
Какая музыка в начале…
Какая музыка в конце…
«Ворохнется в окне ветка…»
Ворохнется в окне ветка.
Я бываю с тобой редко
на земле. Чаще в дереве, в небе
я брожу, позабыв о хлебе,
о себе, о погоде, или
пропадаю в речном иле,
сквозь высокую воду пройдя
без дождя.
Потеряю в паденье лицо, руки,
стану частью твоей округи,
на окне твоем отпечатки
пальцев выставлю в Рождество:
тополь в инее, как в перчатке,
если палкой не бить его…
«В пепельнице окурок…»
Н.
В пепельнице окурок,
в небе кусок луны.
Тысячу слов, придурок,
вытянешь из стены.
Спи, говорю, покуда
счастья на свете нет:
значит, иное чудо
мучает этот свет.
«Отвернувшись к стене…»
Л.
Отвернувшись к стене,
чтобы прямо сказать стране:
ненавижу тебя, но не
умирай, оставайся во мне,
словно небо, растущее вне
понимания неба; в вине
не тони, не куражься в огне
стужи, ужаса и, к стене,
но с другой стороны – в окне, —
отвернувшись, прижмись ко мне.
«Ты понял все в последний миг…»
