Озеро озирает себя. Бежит,
чувствуя на плече своем плоскодонку,
прячется от себя, как любовь и стыд,
как молоко – в воронку.
Если посмотришь из-под земли – оно
вмято в себя, в потаенную чашу, небом,
как на поминках моих вино —
хлебом.
Столько в нем взглядов стиснуто – потому
смотрит оно в себя и стоит валетом,
как человек, запрокинув лицо, во тьму
входит – и остается светом.
«Скажи мне что-нибудь такое…»
В. Блинову
Скажи мне что-нибудь такое
про привкус дерева во рту,
про силу встречного покоя
с окурком, вмятым в темноту,
про заморозок косоротый,
где воздух узкий, как петля,
и снег становится пехотой,
когда вжимается в поля…
«Молчит на кухне человек…»
А. Решетову
Молчит на кухне человек
так хорошо и бестолково.
Все остальное – свет и снег,
и день, и дерево, и слово,
и небеса в полуверсте
от стекол, веющих в ладони.
И три синички на кресте
решетки ржавой на балконе.
«Цыгане озябли…»
Е. Касимову
Цыгане озябли
и пляшут, как рыба на льду,
как будто на грабли
они наступают в бреду.
Одна, в полушалке,
без родины и языка,
встряхнет в зажигалке
горючую кровь мотылька.
Ее сигарету,
как память, изводит на дым
индийское лето
ведическим зноем своим.
Оттуда, оттуда,
где счастье крупнее беды
и холода чудо
не штопает дыры воды.
«Я поплачу над фильмом плохим…»
Я поплачу над фильмом плохим:
еще с прежней женою
я в кино отправлялся бухим —
за чекушку, с тоской ледяною
погибал под Феллини. Взашей
удалялся, скотина-скотиной.
Я и сам был талантливейшей
безбюджетной картиной.
Обрывался как заяц – скачок:
на щеке пропечатался прутик.
Собиратель пространства – зрачок
мне, как смерть, эту ленту прокрутит
через двадцать беспамятных лет,
где меня уже нет — 
