Кажет шмель золотые подмышки
и бросается под сапоги:
над поляной, без дна и покрышки,
до сих пор остаются круги.
Сколько в воздухе дыр и отметин —
можно в небо смотреть поутру.
Я у мамы красив и бессмертен,
если раньше ее не умру.
Норовистый, как свет и погода,
я иду, спотыкаясь, на свет.
И тебя дожидаюсь у входа
в этой жизни, где выхода нет.
«Я чувствовал, когда на мушку…»
Ю. Казакову
Я чувствовал, когда на мушку
меня, стреноженного, брали.
И – алюминиевую кружку
срывал с цепочкой на вокзале.
Кончалась водка. Поезд вышел,
солдат по тамбурам качая.
Я даже выстрела не слышал
за колокольчиками чая.
Как после сечи, лес валился —
в лицо – от скорости – навстречу.
А мой вагон остановился —
и семафор плеснул на плечи.
Когда ты мертв, ты больше значишь
в глухой российской тишине,
где наяву ты горько плачешь
и улыбаешься во сне.
«Красный ястреб, жизнь у нас одна…»
Красный ястреб, жизнь у нас одна.
Далеко до космоса и бога
в небе между морем и дорогой —
слышно, что железная она.
Режешь ты круги свои сплеча.
Знаю я твою повадку птичью:
долго ты влюбляешься в добычу,
вместе с тенью волны волоча.
Поезд прошумит, тебе мешая…
Знаешь, ястреб, жизнь у нас – большая:
скоро станешь ветром и травой,
красный ястреб с белой головой.
1991–2006
«Звезды недвижным броском иноходца…»
Речка, распухшая от слез соленых…
Ф. Петрарка/О. Мандельштам
Звезды недвижным броском иноходца,
вкопанные, перешли на мороз:
голую воду щипнешь – содрогнется
речка до Черного моря от слез,
как говорили в Италии, с солью,
горько распухшая – небу по бровь, —
так повторили на севере с болью,
переходящей в любовь.
Чую в колодезной стойке движенье
там, где кончается светом звезда:
так тяжелы у небес отраженья,
что затвердела вода.
Речка в слезах, оболочка и пытка
влаги, забывшей пылающий рот.
Очи мои облизала улитка,
переходящая в лед.
«Озеро озирает себя. Бежит…»
Б. Норману
