вступит и замолчит. Кукла больна. Она
смотрит не из себя, а из земли сквозь нас
в бездну и вновь в себя – не закрывая глаз.
Пухом земля – земле. Снегом земля – душе.
Хлеб с золотой ноздрей весь отражен в ноже.
Осень сошла с ума. Осень сошла с ума.
Осень сошла с ума. Значит уже зима.
«Снег в форме машины едет издалека…»
Снег в форме машины едет издалека,
снег в форме деревьев лесом стоит, пока
снег в форме машины ищет в толпе огня
и пролетает мимо в форме тебя, меня,
города и деревни, ветра в моей глуши
белого – в форме снега – шире живой души, —
и переходит в поле, где его из-под век
бездны не проморгает плачущий человек.
«Кто-то умер – ты чувствуешь это…»
Кто-то умер – ты чувствуешь это:
в темноте на дороге большой —
и незримо до первого света,
улыбаясь, стоит над душой.
Только словом несказанным, мощью
тишины обновляется суть.
И боишься не в зеркало ночью,
а в чужое окно заглянуть.
«Поздняя осень. В пейзаже…»
Поздняя осень. В пейзаже,
кажется, больше золы,
чем чернозема и сажи,
если не трогать углы.
Снегом твоим пролетая,
вижу в прореху крыла:
кончилась нить золотая —
белая нитка пошла.
«Господи, в глазах твоих стрекозы —…»
Господи, в глазах твоих стрекозы —
или дальнозоркие морозы
написали что-то на стекле.
В воздухе твои мерцают слезы,
потому что плачешь о земле…
«Упираясь лбом в звезду…»
Упираясь лбом в звезду,
чувствую, как тесно Богу.
В валенках на босу ногу
ночью выйду на дорогу
и уйду…
«Ты знаешь изначально —…»
Ты знаешь изначально —
чем глубже, тем больней:
не истина печальна,
а приближенье к ней.
Не бабочек-снежинок
междоусобный дым,
а зренья поединок
с безумием твоим.
«У кукушки всего одно слово…»
У кукушки всего одно слово,
в котором два одинаковых слога:
один для мертвого, другой для живого,
а интервал для Бога.
С крыши дождь опускает сверла.
Два слога. Прореха. Два слога. Прореха. Прореха.
Прореха.
Кукушка сама себе горло.
Кукушка сама себе эхо. 
