с подземной музыкой иду
к другой – неслыханной, небесной —
оборонять свою беду
и слушать ангелов во льду…
Мне хорошо в твоем аду
молчать над бездной.
«Где очень больно, там светло…»
Где очень больно, там светло,
а здесь темно и не бывало.
Я спал и думал: все прошло,
а оказалось – все пропало.
Удушье снов, удушье слез —
до немоты и полной муки
произносить большой мороз
и в нем клубящиеся звуки.
У этой музыки твои
зрачки сиреневые… Боже,
и ледяные соловьи
без оперения и кожи…
«Сад напросился в дом…»
М. Никулиной
Сад напросился в дом.
Веткой открыл окно.
Что ж, посидим вдвоем,
выпьем свое вино.
Выпьем его до дна,
и – лепесток на дно:
бездна у нас одна.
Сердце у нас одно.
«Плачет кулик, плачет кулик…»
Плачет кулик, плачет кулик,
топчет водицу.
Я забываю русский язык —
слушаю птицу.
Холодно как. Слишком светло.
Баба в футболке
ковшиком в кадке разбила стекло —
в горле осколки.
Плачет кулик, плачет кулик,
топчет водицу.
Я забываю русский язык —
слушаю птицу.
«Птичка серая скажет мне…»
Птичка серая скажет мне:
остаешься в своей стране —
белой, каменной, ледяной…
Полетели на юг со мной.
Отвечаю сквозь первый снег:
я не ангел – я человек,
я – земля, я из глины весь…
Я давно похоронен здесь.
«Трясогузка. Серебряный хвост…»
Трясогузка. Серебряный хвост.
Скоро воздух ознобом и дрожью
тронет речку – ничейную – Божью,
как большое дыхание звезд.
Так сквозит на реснице слеза
чистым временем, осенью русской,
так мы смотрим на все трясогузкой…
У нее голубые глаза.
«Нежнее инея в зверином ухе…»
Нежнее инея в зверином ухе,
сосков малиновых на сучьем брюхе —
не имя, а снежинки костный хруст
от дуновенья Бога; Божьих уст 
