И, звездами изрезано, стекло
из головы в озера притекло…
И всюду взор звериного народа,
от коего и зябко, и светло.
«Высокий дым. Душа растений…»
Высокий дым. Душа растений.
И печь. И вечность за спиной.
Не темнота, а свет осенний
вечерний, утренний, ночной.
И поле, полное сиротства,
в стеклянных ямах высоты.
Первоначальное уродство
грядущей страшной красоты.
«Под крышкой пусто. Нет, под нею…»
Е. Шароновой
Под крышкой пусто. Нет, под нею
подвал и пыль похмельных дней.
Пустой кувшин поет сильнее,
и заунывней, и страшней.
Пока вино бредет оттуда,
где дремлет жизнь, издалека,
и проливается, как чудо,
из красной пасти черпака.
И чем полней, тем глубже, глуше
звучит кувшин в конце концов,
как неприкаянные души
одетых в глину мертвецов.
«Хорошо ты сидишь у окна…»
Хорошо ты сидишь у окна,
значит – кто-то с другой стороны.
Ах, какая ворона видна.
Ух, какие стаканы видны.
У него на лице стрекоза —
у тебя на реснице слеза…
Ах, какие навстречу глаза.
Ах, какие навстречу глаза.
«Ребенком – и повсюду, и нигде —…»
Ребенком – и повсюду, и нигде —
недалеко от самого начала
я спрашивал: «А умер – это где?» —
и тишина мне молча отвечала.
Она меня в такое завела:
там нет черты и местность неродная —
иду в чем смерть однажды родила,
меня в исчезновенье окуная.
И если я – твой звук, твои уста
и слух – мои, а музыка – чужая.
Роди меня, иная пустота,
роди, меня во мне уничтожая…
«Крикнуть себе вослед…»
Крикнуть себе вослед:
счастья на свете нет.
Если случится где-то —
значит, оно без света.
Меньше в огне огня
стало. Наполовину.
Вылепи из меня глину.
2011–2014
«Перышко чье-то прилипло к порогу —…»
Перышко чье-то прилипло к порогу —
это с большого крыла.
Сад облетевший упал на дорогу,
все, что осталось, – метла.
Будет сподручно и ветру, и Богу
осень смахнуть со стола… 
